Закусил губу от отчаяния, Твердята извернулся, уходя от ударов конских копыт, перевернулся через голову, поднялся, опираясь на топор, и засвистел – длинно и переливчато. И как был, босой, в одной рубахе и портах, не переставая свистеть, бросился напересечку полочанам.
Несмеян!
Где Рыжий?!
Больше всего на свете хотел сейчас Твердята добраться до горла рыжего полоцкого гридня, помстить за позор семьи!
Вынесло навстречу всадника на гнедом (в темноте он казался черным и только по огненным отблеском на гладкой шкуре можно было разглядеть рыжину) коне, мелькнули знакомые чёрные перья на шеломе.
Бермята!
Сын полоцкого тысяцкого, с которым зимой спор так и не окончился!
– Ин, ладно, хоть твоей кровушки увижу! – буркнул киянин, вздевая топор. Стремительно взлетело отточенное железо на добротном древке, целя в грудь конному.
Но почти тут же взметнулся тяжёлый, выточенный из матёрого лосиного рога, кистень на длинном ремне, гулко ударило в голову, ноги Твердяты подкосились и он рухнул в траву навзничь.
На свист Твердяты вмиг откликнулись со всех сторон свои, кияне. Бежали кто в чем, кто успел схватить оружие, кто нет, почти все были без доспехов. Поспешно раздуваемые кем-то, вспыхнули костры, осветили темноту, но полоцкая конница уже умчалась к Белгороду, и сейчас от городских ворот слышались вопли, ржание и звон оружия – полочане били воротную стражу.
Нелюб помчался уже в кольчуге и верхом. Прыгнул с седла наземь, подхватил друга под голову, приподнял. Глаза Твердяты закатилось, на губах пузырилась пена – знатно приложили друга кистенем, добро, в висок не угодили!
Подъехал боярин Кудрой Селянич с невеликой дружиной, поглядел с седла, не нагибаясь, вприщур, словно на диковинку какую, махнул рукой:
– Пригляди за ним, Нелюбе! А нам дело сделать надо!
Дружина ринулась к воротам следом за полочанами, махнув друзьям рукой промчался с ней вместе и Ярун. Ещё не поздно было всё исправить и схватить оборотня в городе, на улицах, где за каждым плетнём – свои!
Бой у ворот уже закончился.
Да и мог ли он длиться долго, если в воротах – трое или четверо, а снаружи – две или три сотни?
Закрыть ворота белогородцы не успели, и сейчас в них уже стояли полочане.
Но мост не убрали.
Они будут прорываться наружу, – сообразил Ярун, наматывая повод на кулак. – Значит, они знают всё.
Да.
Будь князь уверен, что белогородский полк на его стороне, он бы заперся в крепости, а потом потребовал, чтобы ему выдали зачинщиков. А раз они не убрали мост, значит, они будут прорываться, значит, не надеются ни на войско, ни на белогородский полк. Значит, Всеслав знает всё.
Нас предали, – мгновенно подумал Ярун. И почти тут же едва не подавился глупым визгливым смехом – а не они ли сами предали сначала Изяслава, а потом – Всеслава?!
Кудрой осадил коня у самого края мостика и почти тут же из ворот, освещенные огнями жагр, высунулись длинные жала копий, а со стены нацелились стрелы.
– Стоять! – грубо рявкнули из ворот. – Кто такой?! Чего надо?!
На мгновение Кудрой замешкался, не зная, что лучше – валять дурака и требовать пропустить его к Всеславу или обострить сразу. А потом стало поздно.
Из города донёсся многоголосый гам – к воротам из глубины города, от княжьего терема катилась галдящая толпа – всадники и пешцы – змеино свистели стрелы, звенело железо, ржали кони. Мгновенно всё поняв, Кудрой пронзительно свистнул, и вои за него спиной схватились за оружие.
Настоящая конница встречает удар конницы только ударом, не стоя на месте. Но для этого нужно время, а времени у Кудроя и его людей не было.
С грохотом копыт и ржанием коней полоцкая дружина вырвалась из ворот Белгорода.
– Бей! – гаркнул Кудрой, бросаясь навстречу с нашим мечом с руке.
– Бей!! – заорали вои, бросаясь следом за господином.
Сшиблись, завертелись у самого рва, пластая и полосуя ночную темноту ломано-гнутым оцелом и поливая кровью весеннюю землю и прошлогоднюю сухую траву.
Ярун и опомниться не успел, как вокруг него и Кудроя не осталось никого. Кольчуга на плече боярина была разорвана, кровь заливала грудь и лицо, у самого Яруна мозжило в плече от удара булавой.
– Конец, господине?! – прохрипел Ярун, перехватывая топор удобнее. Кудрой в ответ только оскалился, слушая сквозь шум в ушах нарастающий гул в стане войска. Крутанул над головой меч и, толкнув коня ногами, ринулся навстречу взлетающему острожалому железу:
– Бей!
Твердята очнулся скоро – у ворот ещё бились, ещё погибала дружина боярина Кудроя. Захрипел, открыл глаза, повёл по сторонам мутным взглядом.
– Не… люб…
– Нелюб, Нелюб, – охотно ответил друг, по-прежнему, придерживая голову Твердяты приподнятой, наклонился над ним. – Здесь я. Где болит, Твердято?
– Голова, – поморщась, ответил Твердята, опёрся на руку Нелюба, приподнялся и сел. – Это Полюд, Нелюбе…
– Что – Полюд? – не понял Нелюб и вдруг до него дошло. Голос упал до шёпота. – Нет.
