– Чего – нет?! – разозлился Твердята. – Он сегодня около Колюты вертелся, этого подсыла Всеславля, которого весь Киев знает, тот собаку съел на всяких тайных делах! Ярун его видел! С чего думаешь, «всеславичи» на прорыв ринулись?! Просто так, что ли, от нечего делать?!
– Не может быть, – потрясённо ответил Нелюб, тупо глядя в угасающий костёр. Он несколько мгновений молчал, и Твердята даже в полумраке ясно видел, как медленно вспухают желваки на челюсти друга, кожа обтягивает скулы.
– Идти можешь?! – отрывисто спросил, наконец, Нелюб.
– Ради такого дела – смогу, – криво улыбаясь, сказал Твердята, поднялся опершись на руку друга. – Пошли, спросим с него за всё. Тут недалеко.
Стан, меж тем, не успокаивался. Кто-то, кто знал, в чем дело, хватался за оружие, натягивал сапоги и бежал к воротам – помочь Кудрою хватать оборотня; кто-то, ничего не зная и не понимая, пытался выспросить у бегущих, в чем дело; кто-то, ничего не зная, но разом всё поняв, бежал туда же – помогать полочанину. А кто-то, поняв больше других уже седла и торочил коней, собираясь бежать. Хотя и сам ещё не знал, куда ему бежать.
Они опоздали.
Полюда и след простыл. Осталась только примятая прошлогодняя трава у погасшего кострища, брошенные мешки по снедью, да выбитая подковами ископыть, в которую, потихоньку сочась, натекала мутная вода.
– Ушёл, сволочь, – в отчаянии простонал Твердята. Едва доковыляв до кострища Полюда, он понял, что не сможет сегодня больше сделать ни шагу. Сел на корточки обхватив голову руками – в голове что-то гудело и звенело, словно она была не голова, а колокол Десятинной церкви. Заскулил, не прячась, хоть и стыдно было – плачет, как дитя малое, щеня глупое. Плакал не столько от боли, сколько от стыда и отчаяния – ничего у него на получилось сегодня. И Всеслав ушёл – по глухим звукам боя у ворот понятно было уже, что полочанин одолевают. И Несмеян ушёл – его Твердята даже не видел за ночь, тот, небось, в Белгороде был, с князем вместе. И Бермята ушёл, не довелось помстить за тот зимний поединок – твёрже и быстрее рука у Бермяты оказалась. И Полюд ушёл – вон, пощупай землю, коль охота, небось, не остыла ещё.
Стыдобища.
Подъехал сзади воевода Гудой. Тысяцкий несколько мгновений разглядывал скулящего у кострища Твердяту, кривя губы. Помолчал несколько мгновений, потом разомкнул губы и сказал тяжело, словно бремя большое подымал:
– Мда...
Твердята вмиг перестал стонать и раскачиваться. Подняв голову, он исподлобья глянул снизу вверх на тысяцкого, и Гудой даже отшатнулся – так страшен был взгляд воя. Медленно-медленно Твердята поднялся на ноги.
– Тыыыы, – протянул он, безотрывно глядя на Гудоя. – Ты… с полочанами твоими!
– Перестань скулить, кликуша, – бросил Гудой с презрением. Твердята рванулся было к нему, но Нелюб тут же повис у друга на плечах. Впрочем, Твердята тут же снова застонал, схватясь за голову – видно, болела ещё.
Грохоча копытами, к ним подскакал всадник.
Ярун.
Он едва не валится с седла, распластанный мечом и залитый кровью стегач болтался посторонь, словно княжье корзно. И из оружия – один только нож на поясе.
– Беда, – выговорил он хрипло, гулко сглатывая. – Ушёл Всеслав, и с дружиной вместе.
Пала тишина. И в этой тишине кто-то отчётливо выговорил:
– Думали найти князя себе...
– Доигрались, – с презрением бросил Гудой. – Ни князя, ни войска теперь…
Лядские ворота были отворены настежь, и в воротном проёме не было видно ни единого человека. Мстислав Изяславич остановился, не доезжая. Задумчиво смотрел на отваленное воротное полотно, задумчиво кивая чему-то своему. Задрав голову, обозрел высоченную белокаменную стену воротной вежи. Взгляд скользил по поросшим травой глинистым валам – первая весенняя поросль выкинула жёсткие побеги и упрямо карабкалась вверх по валам.
Мстислав невольно представил как лезли бы вверх по этим валам ляхские вои Болеслава, его, отцова и Ярополча дружины… а сверху – камни, кипящая смола, стрелы… Добро, что в войске Всеслава доброхоты нашлись, и пришлось полоцкому оборотню бежать невестимо куда – едва и успел скрыться до подхода совокупной рати ляхов и Изяславичей.
Всеслав!
Мстислав невольно скрипнул зубами от враз нахлынувшей ненависти. Ну будет божья воля, доберусь я до твоей глотки, полочанин. Мало не покажется.
Князь тут же вспомнил о данном отцом слове.
После Всеславля бегства киевская рать мгновенно воротилась в столицу. Кто там верховодил – невестимо, остались кияне без вожака, мгновенно вече и восстало – горло драли и за Всеслава, и за Изяслава. Те, которые полочанина имать собирались, после бегства его тут же к Изяславу Ярославичу и подались – а не то не сносить бы головы. А с другой стороны – мало не половина рати и стала на Изяславлю сторону. Не биться же промеж собой, тем паче и оборотень-то сбежал, без князя остались.
