Долго кияне буянили и, наконец, отправили посольство к Святославу Ярославичу. И пригрозили, по слухам, что, коль великий князь мстить собирается киянам, то они и город сами спалят, и сами уйдут в ромейскую землю. А императору Роману Диогену в его войне с турками люди нужны до зарезу.
Но всё это Мстислав знал только по слухам. Зато вот посольство к отцу от дяди Святослава он видел сам, собственными глазами. Сам дружинный старшой Святославль, Куней Добрынич пожаловал.
Мстислав снова скрипнул зубами – своих стрыев, младших Ярославичей, он ненавидел почти так же сильно, как и полочанина. Сговорились с оборотнем за отцовой спиной, служили тут ему! Перемётчики! А ныне Святослав ещё и оружием грозить смеет, половецкий победитель! За взметней киевских заступается!
Вот и пришлось князю Изяславу клятву дать, что не будет казнить никого из участников восстания.
Ну ничего, дай срок.
Лицо Мстислава перекосила злобная усмешка, он тронул коня и подъехал к воротам вплотную. Стук конских копыт по мостовинам гулко отдавался под сводом ворот. На ходу князь вытянул руку вбок и несколько раз нетерпеливо сжал и разжал руку. Понятливый Тренята (Мстислав снова помянул про себя убитого полочанами на Немиге Яруна) вложил в руку князя копьё, и Мстислав перевернув оскеп подтоком вперёд, коротко ткнул им в ворота. Удар раскатился под сводом, и Мстислав опять злобно усмехнулся.
– Тренята!
– Да, господине!
– Ворота займёшь нашими воями немедля! И к остальным тоже пошлёшь разъезды, чтоб никого не выпускали! И к Жидовским, и к Золотым. И на Подол!
– Сделаю, господине, – отозвался Тренята – слово князя Мстислава было для его дружины законом, непреложным для каждого. Старшой и не подумал сослаться на клятву великого князя.
За спиной дробно затопотали копыта.
Встречал новый киевский тысяцкий Гудой, тот самый, которого отец в поруб бросить велел. Как Всеслав из поруба шагнул прямо на великий стол, так и Гудой тоже из поруба шагнул прямо на вечевую степень, на место Коснятина.
Подъехал вплоть, несколько мгновений пристально разглядывал смущённые лица бояр, тянул молчание, пока не сбрусвянели все и не опустили глаза. Все, опричь Гудоя – этот смотрел прямым несокрушимым взглядом, словно знал что-то такое, от чего ему и смерть была не страшна. На клятву отцову надежду держит, – усмехнулся про себя Мстислав, внешне, однако ни на миг не выказав этой усмешки.
Ненависть била в виски тяжёлыми молотами тёмно-багрового пламени.
– Гой еси, княже Мстислав Изяславич, – поклонился, наконец, Гудой. Не поприветствовать князя с его стороны было бы верхом невежливости, как-никак по их поганой вере в его, княжьих жилах кровь самого Дажьбога течёт. Очень удобно для того, чтобы отдавать приказы, – отметил про себя князь, вестимо, не верящий ни в которого из этих тёмных демонов.
Мстислав по-прежнему молчал. Это становилось уже невежливо, но князю было наплевать на чувства этих перелётов. Переметнулись к Всеславу, отняли престол у законного великого князя, а когда самозванец сбежал, так опять отцу кланяться собрались.
Ну я вам покажу, – подумал Мстислав с нарастающей весёлой злостью. – Каждому аз воздам!
И заметив короткий утверждающий кивок Треняты (все ворота переняты, из города никто не уйдёт!) бросил отрывисто:
– Взять!
– Княже! – хрипло крикнул Гудой, сгибаясь с заломленными за спину руками. – Твой отец перед всем Киевом клялся!
– Отец клялся, не я, – впервой разомкнул губы Мстислав. – Я – не клялся. Никому. И ни в чём.
Мстислав снова сжал искривлённые злобной усмешкой губы и отворотился.
У волка сто дорог, а у того, кто его ловит – только одна, – вспомнилось Колюте не раз за эти дни, пока он скрывался от княжьих воев в Киеве. Ему же дорога была только одна. Единственно, куда ему удалось пробраться – на Подол, а Подол – это огромное беспорядочное скопление полуземлянок, землянок и мазанок, среди которых то тут, то там возвышаются богатые дома купцов и ремесленников.
В то, что Изяслав откажется от мести, Колюта не поверил ни на миг, ни на резану. И дивился про себя самоуверенности Гудоя и киевской господы.
И всё-таки зря Всеслав Брячиславич бросил киян, зря, – не раз сказал про себя Колюта. Князю при случае он это тоже скажет, когда встретятся.
Если встретятся.
Ночь. Все ворота заперты, и на страже люди Мстислава. И стон стоит по городу – гребут княжьи вои горстями Всеславлих сторонников. И его ищут, Колюту, вестимо. Если не рассказал никто про него Мстиславу, так расскажет – скрываться Колюта начал не враз, не в тот же день, как прискакал. И уходить придётся водой.
По верху стены изредка ходили дозорные, перекликались на заборолах и вежах. Гридень неслышной тенью крался в сумерках к вымолу. На самом краю вымолов – небольшой челнок-долблёнка. Колюта пошарил, отыскивая вёсла, перехватил верёвку ножом и столкнул челнок в воду. Течение закружило, подхватило и понесло.
