– Казатууул! – вновь протянул-пропел тот же голос. Ишь ты, – лихорадочно подумал усмарь (взгляд его суматошно метался по двору, отыскивая, что бы ухватить), – самого Треняту (Казатул знал литвина ещё по тем временам, когда тот жил в Киеве, до отъезда Мстислава на новогородский престол) по мою душу Мстислав Изяславич послал! Ой дураки мы, ой кому мы поверили! Он князю (князю!) клялся и слова не сдержал, сыновцу своему двоюродному! А уж нам, простолюдинам, чего ему слово держать?!
Сушко, перехватив отцовский взгляд, метнулся в сени, едва не сбив с ног Торлю (лицо младшего становилось всё более испуганным – он не понимал, что происходит), выскочил обратно с топором в руках, прыгнул с крыльца, оказался рядом с отцом. Казатул вырвал топор у него из рук, Сушко вцепился мёртвой хваткой, но отец отшвырнул мальчишку в сторону.
– Не смей! – прошипел усмарь, глядя прямо в расширенные от страха и злости глаза сына. – Не смей!
В ворота вновь ударили, гулко треснуло воротное полотно, раскололось сверху вниз, в широкую трещину проснулось внутрь широкое полукруглое лёзо секиры. Казатул перехватил топор ухватистее, шагнул к воротам. Сушко приподнялся и сел на нижнюю ступень крыльца, утирал текущую из носа кровь, неотрывно глядел на отца диким взглядом.
Новый удар вынес ворота напрочь – расколотые половинки вылетели внутрь двора и повисли на петлях и засовах. И сразу же вслед за ним во двор ринулись княжьи вои – в стёганых латах и шеломах, с топорами наперевес. Четверо. Въехал, чуть пригнувшись под воротным бревном, Тренята, – словно в бой, в кольчуге, в надвинутым на брови шеломе с опущенным наносьем, с нагим мечом в руке.
Коротко всхлипнув (враз прояснело в голове!), Казатул шагнул к воротам, и, прямо с шага ускорившись, метнулся к Треняте – хоть бы дотянуться, хоть задеть лёзом!
Не дотянулся.
Грянуло в голову слева, подкосились ноги, Казатул покатился по вытоптанному двору, выронив топор. На него навалились сразу двое, выкручивая руки.
– Отец! – подхватился было с крыльца Торля. Сушко метнулся наперерез, перехватил младшего, не пуская. И почти тут же с огорода раздался нутряной пронзительный вопль – в распахнутой калитке на огород стояла мать, Казатулиха, и истошный крик рвался сквозь пальцы, которыми она пыталась сама себе зажать рот.
Твердяте оставалось дойти до дома каких-то полсотни сажен, когда его кто-то окликнул. Оборотясь, Твердята злобно (не прошла ещё злость на непутёвую тётку) зыркнул по сторонам.
Ярун.
Друг ещё хромал, и повязка на ноге (полоцкая секира рассекла бедро) бугрилась тёмным от засохшей крови узлом. Опираясь на корявый батожок, Ярун шагал через улицу, весело улыбаясь – видно было, что рана заживала.
– Чего злой такой, Твердято? – широко улыбаясь, спросил Ярун. Остановился, хлопнул друга по плечу. – Гляди, день какой! Вот-вот лето настанет!
Вгляделся а лицо Твердяты и, видимо, что-то поняв, спросил:
– Далеко ль ходил?!
– Ааа, – Твердята махнул рукой, словно говоря «что теперь говорить-то?». – У Любавы был…
Ярун чуть присвистнул, вытянув губы трубочкой.
– И чего она?
– Да ничего она, – зло ответил Твердята. – Всё так же…
– Ну и плюнь, – посоветовал Ярун. – Твоё дело, что ли?
– А и моё, – упрямо сказал Твердята, глядя исподлобья. – Мне стрый Борис вместо старшего брата был! Он меня и верхом ездить учил, и из лука стрелять, и на мечах биться, и на ножах! А она… эта сука!.. Ещё и земля на могиле не остыла!..
Твердята опять начал закипать, и Ярун уже подумывал, о чём бы другом заговорить, но как раз в этот миг откуда-то от Боричева взвоза послышались крики, конское ржание и топот.
Оба воя мгновенно поворотились в ту сторону, и разом спали с лица. Посреди улицы с Боричева взвоза бежал Нелюб. Спотыкаясь, почти падая, безоружный, он уже едва переставлял ноги, оглядываясь через плечо. А за ним по улице, развернувшись в ширину, гикая и свистя, скакали три всадника в доспехах и с оружием, блестя нагими клинками.
Княжьи.
Изяславичи.
– Твою мать! – процедил Твердята потрясённо, хватаясь за роговую рукоять висящего на поясе ножа. – Это что ж творится?!
– Бей сукиного сына! – орал тысяцкий Коснятин, невестимо откуда возникший в Киеве сразу же, едва только город заняли люди Мстислава. Он мчался по улице вдогон за Нелюбом вместе с воями. – Руби!
Твердята и Ярун переглянулись с отчаянием, и впервые им пришло в голову, что, возможно, в глазах князя (а тем более, Мстислава, а не Изяслава) их вина виноватее, чем их попытка захватить полочанина. Тем более, попытка неудачная.
Пока они переглядывались, тысяцкий вздёрнул коня на дыбы и, широко размахнувшись, метнул сулицу. Глухо свистнуло железо на тонком древке, Нелюб споткнулся и, как подрубленный, рухнул ничком поперёк деревянной мостовую, лицом прямо в лужу, проломив тонкий, едва видный ледок – всего и не добежал-то до друзей каких-то пять сажен. Сулица торчала из его спины, и из раны хлестала кровь, окрашивая в тёмно-бурый цвет серую свиту.
Княжьи дружно загоготали, останавливая коней, закружились вокруг тела Нелюба.
Зубоскалили.
