Его, великого князя киевского, владыку огромной державы, снисходительно зовёт к своему престолу другой владыка! Как данника своего!
Но гнева не стоило выказывать даже и перед самым ближним гриднем своим.
И вспомнилась невольно осень.
И то, как он (великий князь!) уходил из Киева, выгнанный вечем во главе с полоцким оборотнем, который одним невиданным прыжком взвился из поруба прямо на великий стол. Тут и впрямь поверишь, что ему эти языческие демоны ворожат!
Воротился князь уже впотемнях.
Отворил дверь мало не ногой, размашисто прошёл в полутёмный покой, швырком захлопнул за собой дверь. Холопы и слуги, свои и ляшские, замерев навытяжку, быстро переглянулись – одними глазами, стремительными взглядами. И остались стоять.
Господин не звал.
Мягко ступая, к двери подошёл Тука. Прислушался, скосил глаза на слуг.
– Гневен, – едва шевельнув губами, неслышно произнёс холоп. Свой, русский холоп, из тех, кто не кинул господина в беде.
Тука коротко усмехнулся и отворил дверь. Всё так же неслышно проскользнул внутрь полутёмного – тусклые вечерние сумерки едва пробивались сквозь щели в ставнях, растекаясь по хоромине серой пеленой и растворяясь в углах в темноте.
– Ты, Тука? – мрачно спросил Изяслав откуда-то из темноты.
– Я, княже, – коротко отозвался гридень. Нет, не был великий князь гневен, ошибся старый слуга.
– Вели, чтоб свет зажгли, – тяжело сказал князь. – Да вина чтоб принесли или лучше того – мёду стоялого. Бересты сухой и писало.
Трепещущие огоньки светцов развеяли темноту, разогнали сумерки по углам, озарили неровным светом лицо великого князя. Тука глянул и поразился – лица Изяслава впору было испугаться.
– Стряслось чего, княже? – осторожно спросил он.
Великий князь метнул на своего ближнего гридня бешеный взгляд, и Тука попятился.
– Мёду мне сегодня принесут или мне самому за ним идти? – ядовито осведомился Изяслав. На счастье, вбежал давешний холоп, тот, что говорил, будто князь гневен. Проворно составил на стол с плетёного подноса чеканную серебряную чашу на витой ножке, поливной зелёный кувшин (резко пахнуло сладким летним запахом), широкое блюдо с крупно нарезанным хлебом и бережёными зимними яблоками. Другой холоп положил рядом острое бронзовое писало и стопку ровно нарезанной сухой бересты.
Оба замерли в немой готовности выполнить любое указание великого князя.
– Все вон! – мрачно бросил князь, и холопы скрылись за дверью.
