Видел и Всеславля посла, полоцкого боярина, дородного середовича. Имени его Изяслав не знал – разве ж упомнишь по именам всех полочан? Боярин стоял прямо, смело глядя прямо в лицо королю – Изяслав вдруг понял, что про себя называет шурина именно королём, так, как Болеслав зовёт себя сам.
Он – видел.
Они его видеть не могли. В тесном закуте для слуг, где стоял беглый киевский князь, не был зажжён свет, и ни Болеслав, ни полочанин тот, видеть князя не могли. Вестимо, сыновец-то знал про него – Болеслав и на приём его приглашал, погляди, мол, на послов пленника твоего, что тебя с престола спихнул. Изяслав отказался сам. Боялся, что не стерпит и порушит вежество и порядок на приёме какой-нибудь безлепой выходкой. Хотя что более безлепого могло произойти в большом покое краковского княжьего терема, чем то, что там происходило сейчас?
Он видел и слышал.
Слышал, как размеренно роняет слова полочанин, читая грамоту оборотня, но – убей! – не мог понять о чем она, только отдельные слова врывались в сознание, отдаваясь в нём колокольным звоном и почти ощутимой болью:
– Се яз, великий князь Всеслав Брячиславич…
Великий князь.
– …сгадав с боярами… и с тысяцким… и с всеми киянами, полочанами и прочей Русью…
Со всеми киянами.
– ...подтвердихом мира старого с королём Болеславом Казимировича и с всеми мужами его и со всем ляшским языком….
Королём.
– ...ходить киевскому послу и всякому русичу в мир в польскую землю. Тако же ходить ляхам в Русь без пакости, не обидим никем же…
– ...аще будет суд князю русскому на Руси или королю ляшскому в Ляхах, то судить по правде, а во время того мира идти гостям домой без пакости…
– …а кого боги поставят князем, с тем мир потом подтвердить, любо ли земля без мира станет…
Изяслав прислонился горячей, гудящей головой к притолоке. Они! Они здесь, взывают к этим нечестивым демонам… а Болеслав, Болько… куда он смотрит, сыновец, почему позволяет?!
А холопы, меж тем, укладывали перед престолом Болеслава дары. Соболя, горностаи и чёрные куны, песцы да белки, два борзых коня с коваными сёдлами, да пардус степной из Тьмуторокани.
Изяслав едва сдержал стон.
Ему ли, бросившему в Киеве почти всю казну, опричь того, что поместилось в тороках, тягаться с полочанином? Ещё немного – и Болеслав согласится и поделит мира с оборотнем. И что ему тогда? Дальше бежать? К папе римскому? В Паризию, у сестры Анны помощи просить или в Каупанг урманский, к Олисаве?!
