Изяслав Ярославич поворотился от окна и молча, насупленно оглядел гридницу. Встретился глазами с прямо и открыто, с нескрываемой насмешкой глядящим на него Святославом. Средний брат словно говорил взглядом: «А чего ты звереешь? Сам виноват, сам и огрёб неприятностей». Великий князь (теперь уже опять великий!) невольно отвёл глаза – и чего в самом деле? Всеслава братья не поддержали, хоть и ему самому не помогли, за киян Святослав хоть и заступился, а всё ж его без слова на престол великий пустил… А престол он, Изяслав, и впрямь по собственной дурости утратил – сам себе-то Изяслав мог в этом признаться.
– Ну будет уже дуться-то, – сказал Всеволод, прямо и чуть смущённо улыбаясь. Переяславский князь опять был меж двоих старших братьев, и опять пытался их помирить. Изяслав досадливо дёрнул щекой – миролюбие младшего начинало надоедать. Миролюбивый-миролюбивый, а самый богатый стол своему сыну отхватил под шумок. Да и он, Изяслав тогда дал промашку – великоват кус для мальчишки Мономаха. Да и не мальчишка уж ныне сыновец переяславский – шестнадцатая весна.
– Дуться, – процедил он, сузив глаза мало не с ненавистью. – Переветы… Семь месяцев просидел на великом столе полоцкий оборотень! И хоть бы что вы ему против сделали! Сидели у себя в Чернигове да Переяславле как мыши под веником, не выныкивая, ждали, пока я ляхские полки приведу!
Святослав презрительно скривил губы – ничего иного, кроме взбалмошных и бестолковых обвинений, он от старшего брата не ждал. А тот, растеряв по собственной дурости всё, что только можно было, нарушив данное на кресте собственное слово, угробив на Альте киевскую рать и собственную дружину, оскорбив киевское вече и утеряв великий стол, воротил его на ляшских мечах, пролил реки русской крови, а ныне ещё и укоряет.
Болеслав Смелый сидел тут же в горнице вместе с Ярославичами. Молчал, переводя взгляд с одного брата на другого. Толмач был не нужен – не настолько далеко ещё ушли друг от друга русский и ляхский языки, чтобы не понять друг друга. Полвека тому, в битве при Буге воевода Буда выкрикивал через реку оскорбления прадеду Болеслава, тоже Болеславу. Ничего, поняли ляхи, ринули через реку и войско отца нынешних князей русских опрокинули одним ударом.
Болеслав молчал, поглядывая на русских князей, и мелкими глотками отпивал из оправленного в серебро турьего рога пахучий русский мёд, настоянный на ягодах и травах. В ногах князя медленно разливалась приятная тёплая тяжесть, но голова оставалась ясной.
– Да ты особо-то голос не повышай, Изяславе! – сказал черниговский князь холодно, роняя слова как куски льда. – Мы тут тоже не жировали, да бездельничали. И Всеслав, к слову сказать, против половцев с нами в одно выступил…
– А заодно и сына твоего на половчанке женил, – с ядом сказал великий князь. – Хороши вояки за русскую землю!
На чисто выбритой челюсти Святослава вспухли крупные угловатые желваки.
– Тебе, Изяславе, и вовсе помолчать бы, – вкрадчиво и вместе с тем угрожающе. – Альту-то по собственной дурости прохлопал, да и стол великий тоже! А после иноплеменников привёл на Русь!
Вот оно и сказалось, то, о чём доселе старались молчать князья! Да ещё и при том самом иноплеменнике, хоть и родственнике – братучады муж, Вышеславы! Изяслав побледнел, но сказать ничего не успел – средний брат продолжил:
– Ты смотри, Изяславе, кияне тебя уже от великого стола отрешили, а раз уж они язычника Всеслава приняли, полоцкого оборотня, так меня или Всеволода они и всяко примут!
– К-как?! – сдавленно прохрипел Изяслав, терзая ворот, внезапно ставший тесным.
– А так, – Святослав усмехнулся. – У тебя от дружины осталось-то народу – курам на смех. Ляхские полки в Киеве да с Ярополком и Мстиславом на Полоцк пошли. Сейчас моргну своим воям, коль не перестанешь изгаляться… а после кияне нам ляхов в охотку резать пособят…
Изяслав, наконец, оторвал запону у ворота, вдохнул насыщенный свечным дымком воздух, потёр начинающую толстеть шею, покрутил головой.
Поверил.
Да и как было не поверить – неукротимый норов среднего брата был ему ведом ещё с детства, да и чего в том особенного? Коль в их роду с завидным постоянством и лёгкостью расправлялись с родственниками, с родными, сводными и двоюродными братьями… диво ли родного брата в поруб всадить?
