Он так и не вышел из холопьего покоя. Понимал, что позор, сором, а только не смог. И после приёма, за ужином в Болеслава, уже перегорев, почти спокойно слушал насмешливые слова шурина:
– А что ты скажешь, Изяславе? Может, мне и впрямь с полочанином мира поделить? Он теперь – великий князь Киевский, по всей правде земли. А если я за тебя вступлюсь, ты мне что, опять, как дядя твой моему прадеду Червен с Холмом пообещаешь? Если б так, я б ещё и подумал, может и согласился бы, а нет – что с тебя взять? Сам нахлебничаешь при чужом дворе.
Изяслав содрогнулся от оскорбления, рука против воли сжалась в кулак, комкая узорную скатерть.
Завтра.
Завтра он отсюда уедет. В Паризию, к корлягам, к урманам, к папе… хоть к самому сатане на рога. Терпеть оскорбления этого мужика, род которого без году неделя на престоле!
И в этот миг вступила Гертруда, до того мрачно слушавшая сыновца.
– Нет, послушай меня, Болько! – голос киевской княгини взлетел до самых светцов и жанр, сорвался мало не на визг.
– Олисава… не надо, – Изяслав не узнал собственного голоса, сдавленно и чужого, не понял и того, что назвал жену домашним именем. Не хватало ещё криков в чужом терему.
– Надо, Димитрие! Я всё скажу! – княгиню было не узнать. Привстав с места и некрасиво скривив рот, она почти кричала в лицо брату. – Ты нам родич или кто? Ты христианин или кто?! Уграм помог, чехам помог, а нам – не хочешь?! Оборотневы дары глаза замазали, ум застелили! От многобожника лесного нечистые дары принимать! Дождёшься, что твою же землю, погане с двух сторон в клещи возьмут с северо-запада да с востока. Русь да лютичи! А там и в Кракове то же начнётся! И идолам жрать начнут, и капища восстановят! А потом… сыщут какого-нибудь тёмного мелкого дедича из лесов! Попелева, а не Пястова рода, что нечестивым бесам Перуну да Ладо тайно кланяется! И подопрут его варяжской да русской силой на краковский престол, чтобы навсегда угас свет веры, чтобы и дальше деревьям, звёздам да ужам кланялись вместо настоящего и живого бога! Тогда поздно будет плакаться, Болько, да вспоминать, как над родовичами смеялся!
Изяслав молчал, глядя в скатерть. Больше всего на свете он хотел бы сейчас оказаться где-нибудь не здесь. Лучше всего – у себя в Киеве, на Горе. И чтобы не было ещё никакой войны с половцами… и с Всеславом войны чтоб не было ещё, и с Ростиславом даже!
Но никто не может сделать бывшее небывшим.
