– Мир! Мир! – воскликнул Всеволод, видя разом и лежащую на рукояти меча руку среднего брата, и налившееся дурной кровью лицо старшего. Он вскочил на ноги, в кои-то веки теряя всегдашнюю невозмутимость.
Изяслав снова дёрнул щекой и опять отворотился к окну – душа не лежала ныне глядеть на братьев. Умом он уже понимал, что они тут правы, а душой, сердцем – не мог принять. Кипело внутри – отсиделись! переждали! служили оборотню! Толчком руки сдвинул вверх тонкую деревянную оконницу с вплетёнными разноцветными кусочками слюды, вдохнул ворвавшийся в гридницу жаркий весенний воздух, насыщенный надвигающимся влажным запахом близкой грозы. Из-за окоёма медленно выползали тяжело нависающие свинцово-синие космы туч, где-то в глубине которых взблёскивали стремительные ветвистые молнии.
Всеволод шагнул к столу, наклонил над точёными каповыми чашами дубовый жбан (прислуги в терему не было – не хватало ещё семейные ссоры на люди выносить – и так холопы по углам шепчутся и князьям преданно в глаза заглядывают). Пахнуло стоялым мёдом, малиной, чабрецом и тирличем, тёмная струя наполнила чаши.
– Пейте, братья, – простые слова Всеволода неожиданно облегчили душу всем троим. Изяслав почувствовал, что от сердца отлегло, да и Святослав разгладил морщины на высоком лбу.
Болеслав не шелохнулся и во время ссоры братьев, только беглая усмешка едва заметной тенью мелькнула на его губах – это ещё не знает Святослав, какой ценой куплена у Болеслава помощь ратная. То-то озлится вдвое, как узнает! Но глаза короля[1] остались невозмутимыми, а мимолётную усмешку если кто и заметил, так только скромник и молчальник Всеволод.
И вспомнилось.
