В толпе киевских вятших возникло шевеление, они расступились, и навстречь князю выступил высокий боярин, худощавый и резкий в движениях. Длинный белошёлковый зипун, шитый золотой тесьмой стелился над самой утоптанной дорогой, позволяя видеть сапоги зелёного сафьяна с украшенными жемчугом носами, шапка синего сукна с куньей опушкой чуть сбилась набок, полуседая борода и усы тщательно расчёсаны. Чуть поклоняясь, боярин протянул Изяславу высокий белый коровай на серебряном блюде.
– Гой еси, княже великий, Изяслав Ярославич! – звучно сказал он. – Добро пожаловать домой.
– И тебе поздорову, воевода Коснятин, – дружелюбно отозвался великий князь, принимая хлеб. В толпе бояр сдержанно загудели – видно было, что волновались, как-то князь к ним оборотится, не попрекнёт ли.
Изяслав отломил маленькую горбушку, обмакнул её в солонку и, дожёвывая, передал хлеб через плечо чуть отставшему от него Болеславу. Король последовал примеру своего русского родственника и протянул коровай кстати возникшему тут же Треняте.
Изяслав уже был в воротном проёме. На несколько мгновений задержал коня рядом с Мстиславом, что-то негромко сказал, сын так же негромко ответил ему, и оба князя дружно захохотали (гулкий смех заметался под сводом ворот) и двинулись дальше, в Детинец. Бояре стояли в почтительном молчании, ожидая, когда проедет Болеслав.
Громада ворот надвинулась, Болеслав чуть придержал коня и бросил руку к рукояти меча. В толпе опять загудели, на этот раз удивлённо, но король, не обращая внимания на голоса, потянул из ножен Щербец[2] и, приподнявшись на стременах, ударил. Звякнул оцел, на золоте ворот возникла глубокая зарубка.
Когда-то, полвека назад, то же самое сделал его прадед. С тех пор кияне сменили ворота. Теперь на них тоже будет зарубка.
Болеслав довольно усмехнулся и под гул толпы проехал в ворота. Киевские вятшие хлынули следом. Князь проехал внутрь Детинца, про себя отсчитывая конские шаги.
А Изяслав уже ждал его в воротах княжьего двора, легко опираясь рукой на резную верею – бежали под долгими княжьими пальцами диковинные звери, росли невиданные деревья. Киевский князь смотрел с напряжением, которое было видно сейчас только тем, кто стоял за спиной Болеслава. И самому Болеславу. А понять его мог только один король.
Мог.
И понимал.
