Что ж то за князь такой молодой? – ломал голову Пепел, ещё сильнее приподнявшись из-за корней дерева. По его прикидкам выходило, что кто-то из молодёжи киевской или черниговской. Святославич или Изяславич.
– Следы конские прямо в реку ведут, – оторопело и с лёгким страхом ответил вой. И тихо пробормотал, чтобы не слышали князь или воевода. – Неуж у оборотня полоцкого и с речным царём свои уговоры? Тогда нам их и ввек не сыскать.
Сырой утренний туман пробирал до костей, и Пепел, не сдержась, чихнул. Вои вмиг подхватились, вырывая из ножен мечи. Тускло блеснули в бледно-туманном лунном свете клинки, и Пепел понял – не на добро он остался сегодня ночевать на реке. И чего домой не воротился? Клёва утреннего пожалел…
Сильные руки властно выволокли старика из-за дерева, кто-то сунулся носом в пепелище, слишком большое для костра одинокого старого рыбака и довольно сказал:
– Зола ещё тёплая. Совсем недавно ушли.
– Ну? – Пепел увидел прямо перед собой совсем ещё юное лицо (не больше двадцати пяти лет князю!) с вислыми усами и холодным взглядом. – Кто таков?
– Рыбак я здешний, – спокойно ответил Пепел, стараясь взять себя в руки. – Пепел люди зовут.
– Где полочане, Пепел?! – голос князя дрогнул.
– Полочане? – непонимающе поднял косматые брови старик.
– Ну Всеслав-князь, оборотень полоцкий! – нетерпеливо пояснил князь.
– А он не в Киеве разве? – удивился притворно Пепел. – Я слыхал, он рать собирается на закат вести против Изяслава-князя да ляхов!
– Ишь, рать он против отца вести собрался! – скривился князь, и Пепел понял – кто-то из Изяславичей. – Кончился ваш холопий князь, ясно?! Сбежал! Третий день гонимся, догнать не можем?! Где он, ну?! И не валяй тут дурака мне! По следам видно, что были тут полочане!
– Да откуда ж мне знать, кто то был, – развёл руками рыбак. – Примчались, нашумели, рыбу распугали и уплыли. А полочане ли, кияне или вовсе смоляне – откуда мне знать? Я с князьями не знаюсь, рыбак я.
– Смоляне – это мы, дурак, – бросил кто-то снисходительно.
Смоляне. Стало быть, Ярополк Изяславич.
Но князь уже услышал нужное.
– Уплыли? Куда? На чём?
– Да мне-то откуда знать? – пожал плечами рыбак. – Пригнали откуда-то лодьи, на них и уплыли.
В горле Ярополка родилось сипение, которое быстро переросло в глухое булькающее рычание. Никто и глазом моргнуть не успел, как он вырвал из ножен меч. Стремительной змеёй метнулся клинок, лёзо мгновенно разорвало худую старческую шею Пепла, вои прянули в стороны, а Ярополк закружился по брошенному Всеславлю стану, с рычанием рубя вокруг себя. Меч со страшным свистом рассекал воздух, срубил тонкую берёзку, неосторожно выросшую на открытом пространстве, распластал висящий на ветке рваный плащ, оставленный кем-то из Всеславичей.
Наконец, молодой князь устал. Упал на колени, выронил меч наземь, запрокинул голову вверх и завыл. Только тогда вои, опомнясь, подскочили, накидывая на плечи тёплый мятель, подставляя к губам князя кожаную баклагу с холодным сбитнем.
Понемногу Ярополк успокоился, его только колотила крупная дрожь. Он не понимал, что на него такое нашло. Что-то древнее, древне́е, чем сама природа человека.
И в голове крутилась только одна мысль – оборотень ушёл. Теперь растворится в кривских пущах – ищи-свищи. Теперь приходило ждать Мстислава с ратью.
Моросил дождь.
Совсем не весенний, холодный и липкий, словно и не травень на дворе, а руян или вовсе листопад. Моросил мелко-мелко, висел в воздухе невесомой кисеёй, оседал мелкими капельками на лице и на одежде – намокала суконная свита, разбухал стёганый доспех, ржавели кольчуги – не всегда спасал даже плотный кожаный чехол, натянутый поверх. Вои ругались сквозь зубы, на каждом привале ожесточённо драли кольчужное плетение и железную чешую дресвой, обдирая бурый прилипчивый налёт. Ругайся не ругайся, а иначе нельзя – проворонишь дня два-три, и всё – погубил добротный железный доспех, копи теперь серебро несколько лет на новый. Может, кто и накопит.
Конские копыта, войские сапоги и поршни скользили по раскисшей тропе, по мокрой траве, чавкала вода в выбоинах, брызгала мутными струйками из-под ног и копыт.
Богуш досадливо провёл по лицу рукой, стёр со лба влагу и стряхнул её с руки. Огляделся.
Дорога тянулась через глухую чащобу, и уже ощетиненный зеленью чапыжник мог прикрыть любую засаду. Нечего зевать.
– Нечего зевать! – повторил за спиной Ратьша, словно мысли Богуша подслушал. Наддал, перейдя на рысь, обогнал Богуша, и злобно-весело оскалился.
Варяжко усмехнулся.
После того достопамятного случая на охоте они с Ратибором не то, чтобы стали друзьями, нет. Но и глядели друг на друга без прежней враждебности. Иной раз даже и заговаривали. Вот и сейчас, сын московского дедича вроде как ему злую насмешку бросил, а вышло как-то вовсе даже и беззлобно.
А может, тебе это и кажется, – тут же ядовито сказал сам себе
