Но Всеслав тут же отогнал скользкие мысли – человечья жертва – мера крайняя, когда всему народу гибель грозит, от войны там или от голода. И плох тот владыка, который богов умилостивить да себе их благорасположение добыть чая, станет по поводу и без повода человечью кровь лить.
Бык, словно что-то почуя, гневно раздул ноздри, но времени на то, чтобы что-то сделать, у него уже не было. Всеслав одним движением вдруг оказался рядом, градские отпрянули, освобождая князю место. Бык тряхнул головой, почуя свободу, но стремительно мелькнул отточенный оцел, отворил быку жилу, и хлынула толстой струёй кровь.
Бык сначала даже боли не почуял. Недоумённо и обиженно взмыкнул и тут же бешено взревел. Но второй удар князя уже досягнул бычьего сердца, и могучая неуклюжая душа одним прыжком оказалась в Велесовой дубраве. Огромные ладони Отца Зверья коснулись бычьей головы, утишая гнев, и бык шагнул по вечнозелёной траве в заповедную чащу Звериного Бога.
Бычья туша грузно грянулась у подножия Велесова капа, обильно полив его подножие кровью, а Всеслав на мгновение ощутил за спиной могучее присутствие самого Велеса. Только на миг. А подняв голову, вдруг отчётливо увидел – среди тысяч иных глаз! – неотрывно глядящие на него синие глаза коренастого середовича, который всё поправлял за спиной гусли.
А Боян глядел безотрывно не только на Всеслава. В тот миг, когда бык уже падал на колени, в душе Бояна вдруг словно что-то запело, как было всегда перед тем, как приходил замысел новой песни. А после того за спиной Всеслава среди затянувших небо туч вдруг возникли едва заметные очертания чего-то громадного. Или кого-то. Вглядясь, Боян вдруг опознал человечье лицо с длинной бородой и весело (и вместе с тем – сурово!) прищуренными глазами. Человечье ли?! Над головой ясно виднелись огромные рога, кончики которых различимо светились в тучах. Боян изумился было тому, что никто из всего собравшегося у Туровой божницы народа не видит того, что видит он, но тут же понял – и не должны видеть! Видит он, прямой потомок самого Велеса. Видит (или чувствует) Всеслав, про которого тоже ходили такие слухи. Видит, должно быть, служитель Велеса – волхв после падения быка величаво выпрямился – ни дать, ни взять, силу какую почуял в себе.
И всё.
Призрачная Велесова голова пристально оглядела толпу, одобрительно кивнула невестимо кому – то ль волхву, то ль Всеславу, то ль Бояну, а то ль вообще всему киевскому люду – качнула рогами и медленно растворилась в тучах.
Осенний воздух пьянил, словно стоялый пенный мёд. Никогда, ни в какое иное время года не дышится так легко, как в эту пору, когда леса, до того тихо и медленно желтевшие, вдруг вспыхивают разноцветьем листвы перед тем, как сбросить наскучившую одежду. Воздух в эту пору как-то особенно чист и лёгок, и сквозь невесомую призрачную дымку над лесами, коль напрячь глаза, пожалуй, можно разглядеть в низко надвинутой шапке небе такие же призрачные белокаменные стены вырия и даже блеск хрустально-золотых и янтарных теремов, в которых живут боги и герои.
Гордяна и впрямь загляделась, от окрика сопровождающего воя вздрогнула и перевела взгляд на червонные, золотые и багряные одежды замерших в безветрии деревьев. Вот ведь – почитай два десятка лет прожила в этих местах, а такой красы не замечала. Неужели человеку обязательно нужно уехать надолго, а то и навсегда в чужие края, чтобы научиться замечать красу родных мест?
Вой подъехал ближе, придерживая косо склонённое копьё, без нужды шевельнул ногой, поправляя упёртое подтоком в петлю около стремени ратовище, кашлянул опрятно. Гордяна усмехнулась, отводя взгляд от леса, и с лёгкой благосклонностью глянула на воя, который тут же отворотился. Ишь, ты… всю дорогу княгинину возлюбленницу жадными взглядами поедал, прознав, что незамужняя, а тут – застеснялся. С чего бы это?
Она ещё не знала, что вчера вечером этому вою старшой стражи рассказал кое-что про гридня Несмеяна, который ныне с самим Всеславом Брячиславичем в Русской земле, где ныне Киев Полоцку кланяется.
– Госпожа, – хрипло сказал вой, низя взгляд и стараясь не встречаться с Гордяной взглядами. – Подъезжаем, госпожа…
А то она сама этого не видела!
Гордяна кивнула, вновь бездумно уставясь на опушку леса. Душа в ожидании встречи дрожала, как заячий хвост, невзирая на все внутренние уговоры: что-де они тебе, и что ты – им, коль род сам отверг её, отказался. А всё одно на душе было неспокойно – как-то встретят её в Мяделе? Вот и сейчас – едва сдержала дрожь, и, как тот вой (который сейчас отъехал в сторону и вновь глядит на неё, хоть и искоса… как там его зовут? Огура? Да, Огура!..), без нужды сжала руками покрепче поводья. Она тоже ехала верхом, отказавшись от возка – не боярыня, чать, чтобы в возке разъезжать – простая лесовичка, такая же как и Несмеянова Купава.
Купава!
Вот её вечная головная боль, а вовсе не родовое отречение!
