Гордяна – а не зря так прозвали! – гневно вздёрнула подбородок, выпрямилась в седле, невольно привлекая взгляды уже не только Огуры, а и всех четверых воев, которых навязала ей в сопровождение княгиня Бранемира Глебовна. Гордяна ныне была у княгини полоцкой в чести, да вот только толку с того – чуть. Девки мядельские прознают – обзавидуются, – подумала мельком, словно о незначительном. Ей же самой, Гордяне, с того почёта, да с любви княгининой прок невелик. Ей, Гордяне, иное нужно, то, чего ни княгиня, ни даже – страх сказать! – сам князь полоцкий, а ныне великий князь киевский (донеслись уже на Белую Русь слухи!) Всеслав сделать не сможет.
Любовь Несмеянова нужна.
Дура ты, девка, – в который уже раз укорила себя Гордяна, снова опустив голову. И чего себе напридумывала? Вон они, парни, молодые, здоровые… только пальцем помани. Тот же Огура глядит так, что стоит только согласиться (не вслух, нет! молча согласиться, такое понимается и молча!) – и жениться пожалуй готов.
А ей женатый гридень нужен, который ей мало не в отцы годится. Доиграешься, девка, перестарком прозовут! И так небось за спиной уже шепчут – двадцать второе лето на голову пало, а редкая девка к восемнадцати не замужем.
Гордяна невольно закусила губу, не думая о том, красиво ли это смотрится со стороны. Чётко обозначились на бледном лице скулы, вспыхнул на щеках тонкий, едва различимый румянец.
Плевать.
На людские пересуды ей теперь было наплевать – особенно после того, что она уже успела совершить. Семь бед – один ответ.
Она не отступит.
С волей богов не спорят.
Конь – вороной, иных в княжьих конюшнях не держали – вдруг всхрапнул и попятился, настороженно озираясь на опушку. И почти тут же Гордяна ощутила недобрый взгляд из леса – не человечий, но и не звериный. Кони воев тоже встревожились, запрядали ушами.
Остановились.
Огура вновь подъехал, нудя коня приблизиться коваными острогами. Вой был бледен – видно, тоже что-то ощутил. Да и немудрено было ощутить. Старшой в стороне рычал на воев, которые пополошились и едва не упустили вьючного коня Гордяны.
– Кто это, госпожа?
Гордяна повела плечом в шитом серебром платье с куньей выпушкой – откуда, мол, мне знать – но тут же поняла:
– Леший, должно быть.
Взгляд лешего и раньше доводилось ощущать, когда девчонкой ещё собирала ягоды да грибы, когда хворост из лесу таскала. Только вот не было раньше во взгляде этом такой неприязни, как сейчас – как на чужачку смотрел.
А ты и есть чужачка! – тут же возразила она себе. – Род от тебя отрёкся, так даже и нелюдь лесная тебя забыла. И краюху хлеба на пеньке забыла, которую ты оставляла лешему, чтоб не кружил, не водил по заблудным полянам, и твои измазанные ягодным соком пальцы в жёсткой траве.
Взгляд, меж тем, вдруг пропал – видно, вдосталь нагляделся Лесной Хозяин на незваных гостей, да и убрёл восвояси. Гордяна ясно вдруг вспомнила виденное однажды, ещё девчонкой несмышлёной – огромная фигура лешего (когда идёт по лесу, то ростом с дерево, когда по траве, то ростом с траву!) стремительно движется через пущу – даже травинкой не шелохнёт, не то, чтобы сучок хрустнул. Кони успокоились, и можно стало ехать дальше.
Только вот дрожь воротилась. Не по себе стало Гордяне. Теперь, небось, если ночевать в Мяделе (а ночевать придётся, до ночи обратно в Полоцк всяко не поспеть, и так уже вечереет!) – так и домовой душить примется или кикимора. И угощения твоего тоже не вспомнят!
Гордяна внезапно разозлилась.
Да что ж это такое! Чего ради это её трясёт, словно девчонку перед первым поцелуем?! А ну успокоилась!
Она глубоко вдохнула и выдохнула несколько раз, а Огура, вновь оказавшись рядом, негромко посоветовал:
– Госпожа, сосчитай до десяти. Медленно. Или наоборот, от десяти до одного.
Гордяна вскинула глаза, встретилась с ним взглядом – вой смотрел спокойно и сочувственно.
А ну-ка…
Десять!
Девять!
Восемь!
Семь!
Шесть!
Пять!
Четыре!
Три!
Два!
Один!
Злость прошла. Но со злостью вместе прошёл и страх, сгинула куда-то противная дрожь в руках и сердце перестало колотить в грудь как сумасшедшее. Гордяна медленно выдохнула и кивнула Огуре:
– Спаси боги, вой. Сам придумал?
– Отец научил, – улыбнулся Огура так, словно она ему золотой имперский солид подарила. – Да и многие вои это умеют – когда не по себе или страшновато – хорошо помогает.
А вой-то непрост – понял, видно, с чего её, возлюбленницу княгинину (паче иных боярышень да боярынь!) – трясёт сегодня всю дорогу. Вовсе не с лешачьего взгляда.
Мядель, как всегда, появился из-за леса неожиданно – расступились в стороны две заграждающие друг друга багряно-золотые опушки, открыв всего в половине перестрела берег реки и россыпь рубленых домов на берегу, ограждённую невысоким тыном – вестимо, не пара полоцким рубленым кострам и городням на глинистых валах.
Гордяна вновь выпрямилась в седле – подъехать к родным избам надо было спокойно и гордо, не сгорбленной собакой на заборе.
