– А ты меня выгони попробуй! – дерзко бросила она, упершись кулаками в стол и оттого чуть приподымаясь над ним. – Давай! Силы-то хватит ли?!
Борута несколько мгновений стоял, глядя на неё всё тем же злобным взглядом, вроде как даже и движение сделал, чтобы за косу её схватить, но тут же навстречь ему сделал такое же короткое и неуловимое движение Огура. И это выглядело намного решительнее и грознее. Огуре было сейчас в высшей степени наплевать на вежество, и на то, что их всех пятерых могут и попереть из вёски, и на то, что род Гордяну отверг. Он готов был сейчас и хозяина скрутить, а то и порешить, и всей вёске красного петуха пустить ради одной только улыбки Гордяниной.
Борута видно что-то почуял такое, остановился, посопел гневно, круто поворотился и вышел обратно в сени, глухо и сильно шваркнув дверью. Огура и старшой одновременно гулко выдохнули, а Гордяна на остатках запала ещё прокричала вслед старосте:
– Долго не проживу, не беспокойся! Завтра ж уеду! И ночевать на сеновале могу, коль так, тебя не стесню!
И тут же рухнула на стол и забилась в злом плаче.
Вестимо, ночевала она не на сеновале, мать не допустила – уж на такое в новом своём доме её власти хватило. Да и сама не пошла бы – одна-то с четырьмя мужиками! Она не боялась, но что после болтать-то про неё станут! Хотя что ей теперь та болтовня?!
Вои после вечерней выти ушли на сеновал, поклоняясь, а её мать увела в бабий кут под косые взгляды старшей Борутиной первой жены и дочери, Дубравы – той доходило пятнадцатое лето, скоро и замуж, и в её взгляде на Гордяну неприязнь мешалась с завистью, и непонятно было, чего больше.
Уже давно погасли лучины, уже сопела носом Дубрава, уже ушла к мужу её мать, а Милава с Гордяной всё не могли наговориться после годичной разлуки.
– Так и будешь теперь при княгине? – в который уже раз спрашивала Милава, скорбно поджимая губы.
– А что мне остаётся, мамо? – нехотя отвечала дочь в который раз. – В ноги повалиться Боруте? Прости, мол?! Или Корнилу искать броситься?
– Может, в ноги повалилась бы, так хоть в род бы воротил тебя Борута…
– Может и воротил бы, – согласилась Гордяна, кривя губы. – А после по любому поводу стал бы мне глаза тем колоть. А то сговорил бы за первого, кто побогаче! Надо мне такого счастья!
Помолчали, глядя пустыми глазами в темноту, потом Гордяна вдруг спросила:
– А дом наш быстро сгорел?
– Быстро – одними губами ответила Милава, но дочь услышала.
– Спасли хоть что-нибудь?
– Да много чего спасли… и твой скарб спасли кое-какой…
Дочь вдруг напряглась и странным голосом спросила:
– А… туесок берестяной… круглый такой, маленький, с крышкой – спасли?
– Спасли, дитятко, спасли, – уже почти сонным голосом сказала Милава.
Гордяна долго думала о чём-то, и мать уже начала засыпать, когда дочка разбудила её внезапным вопросом:
– Мамо… а как оно? Второй женой жить?
Милава помолчала, обдумывая ответ, и вдруг поняла. Ахнула:
– Дочка! Ты что, так и не успокоилась?! Не перегорела?!
– А с чего бы это мне?! – с оттенком высокомерия спросила Гордяна, садясь. – Аль плоха я для него?
– Одумалась бы ты, дочка, – с жалостью сказала мать. – У меньшицы жизнь не мёд… полыни в ней тоже достанет.
– Так богиня велела, мамо…
Мать смолчала, сжав губы. В волю богини она не верила.
– Отец бы меня понял, мамо, – ещё тише сказала дочка и замолчала. На всю оставшуюся ночь.
– Как спалось, госпожа? – Огура вновь, как и вчера, ехал рядом. Гордяна смолчала.
– А ты отчаянная, госпожа, – восхищённо сказал вой, крутя головой. – Я уж думал, вчера попрут нас оттуда…
Тут он поймал на себе угрюмый взгляд старшого, который не знал, какому богу или богине молиться, чтобы отчаянная девка не втравила их в свару какую с местными лесовиками – ведь ни один тогда обратно не выберется живым, из здешних-то дебрей. И умолк, прикусил язык.
Гордяна покосилась через плечо на говорливого воя, но опять смолчала.
На опушке остановила коня, оборотилась, долго смотрела на родную вёску, прощаясь. Хоть и не с чего было вроде (ну подумаешь, Борута её отрешил от рода, так вчера и без его дозволения сумели под кровом переночевать), а только чувствовалось, что не судьба ей больше в Мяделе побывать.
Смотрела. Думала.
Вои, столпясь поодаль, с любопытством глядели, как перекатываются по её челюсти желваки, как бледность на лице сменяется румянцем и наоборот. Огура вновь залюбовался – дивно хороша была сейчас княгинина наперсница.
Медленными движениями Гордяна вытянула откуда-то из-под плаща небольшой круглый берестяной туесок. Несколько мгновений смотрела на него, словно сомневаясь, потом оборотилась к воям.
– Огура, разведи костёр, – попросила вроде как негромко и вкрадчиво, но так, что ни у одного из воев не возникло и мысли ослушать или намекнуть, что не время-де.
