Плесков уже был виден назрячь. Посреди заснеженной равнины серели каменные стены и вежи с рублеными городнями по верху, и едва заметной искрой золотился крест Троицы.
Ехали берегом Великой, почти незаметной сейчас под снегом и льдом. Только пологие берега, почти незаметно сбегающие к ледяному полю, да густо грудящиеся кустами на них ветлы выдавали, что здесь по весне бывает широкий, неохватный взглядом разлив, а летом ветер гоняет высокие волны, а рыбацкие челны ломают камыши в поисках снетка, щук, плотвы и густеры.
В воротах встречали.
Негустая кучка плесковского боярства, купцы и огнищане в праздничных, крашеных одеждах. Глядели на него во все глаза, словно гадая, что же их ждёт от этого нового князя.
А немного их, – ужалила Бориса досадливая мысль. Он чуть поморщился, качнул головой, чтобы прогнать её, но она осталась. Всё так же назойливо шепнула ему: «неужто и тебе отсюда несолоно хлебавши уехать доведётся, как старшему брату – из варяжской земли?».
Борис дёрнул щекой и постарался согнать с лица кислое выражение – не годилось въезжать в свой первый город с таким лицом, словно ужа дохлого проглотил. Так и господу городовую обидеть можно, а с ними ссориться негоже.
Подъехали ближе, и среди встречающих княжич увидел знакомое лицо.
Кривского боярина и тогдашнего плесковского тысяцкого Найдёна Смолятича, того, что ещё два года тому Плесков под отцову руку склонил, и вместе с ним на Новгород ходил после битвы на Черёхе, Борис знал. Он знал, что после поражения Найдён бежал в Плесков и скрывался у княгини Бранемиры. Теперь же вот воротился. Зато, небось, наместник Мстиславль, Буян Ядрейкович, которого мать из Полоцка выставила, в драку полезет. Он и отца убить пытался на осаде, вспомнилось Борису.
Найдён сделал шаг вперёд, чуть заметно улыбаясь в бороду – высокий, статный, в длинной синей суконной свите, в шапке с синим же верхом и бобровой опушкой.
– Гой еси, княже! – с достоинством прогудел в бороду боярин, кланяясь.
А должно, обратно Найдёна в тысяцкие новогородцы поставили, раз он князя приветствует, – догадался Борис, пряча довольную усмешку.
– И вам поздорову, добрые люди, – отозвался он степенно, изо всех сил сдерживая рвущуюся изнутри радостную улыбку.
Борис рывком спешился. Бросил поводья отрокам, шагнул навстречь боярам. Под ногами скрипнул снег – мороз потихоньку крепчал. Найдён принял у кого-то сзади недавно испечённый коровай (пахнуло свежим хлебом, уставший и голодный с дороги княжич ясно ощутил во рту вкус кисловатой ржаной корочки) и протянул на вытянутых руках Борису. Княжич сглотнул некстати возникшую слюну, отломил щепотью маленькую краюшку, обмакнул в соль, прожевал. Указал глазами гридню Вълчко, дружинному старшому, принять коровай, и дружина, весело перемигиваясь, принялась ломать его за спиной княжича на куски – с дороги оголодал не только Борис, но и все его вои.
– Пожалуй в город, княже, – всё так же степенно сказал Найдён, поводя рукой, словно освобождая Борису путь в город. – Володей нами и суди нас по Правде и праву.
– Моя обязанность – хорошо относиться к вам, ваша – хорошо повиноваться мне, – выговорил княжич древнее правило русских властителей, как и полагалось по обычаю, принимая власть.
Встречающие взорвались торжественными криками, с городней детинца сорвались в воздух вороны, каркая, пронеслись над головами.
Толстенные сосновые брёвна, кое-где с кусками неснятой коры, уже закопчённой с годами до несмываемой черноты, среди отмытой до янтарного блеска древесной глади. Тугие валики мха в пазах между брёвен тянутся вдоль стен то ровными рядами, то коряво. Посреди гридницы на могучей, невестимо как и срубленной (словно и не люди рубили, а велеты или инеистые великаны, про которых свеи, гёты, урмане да даны рассказывают) подвешена тяжёлая светильня, тускло мерцают огоньки лучин, на стенах багряно-смолисто пылают жагры. Небольшие окна отволочены, снаружи мороз, но, невзирая на то, в гриднице душно от множества людей в шубах и свитах.
Пестро в гриднице, хоть и полумрак. Крашеное сукно синей или зелёной свиты соседит с алым войским плащом и собольим мехом боярской шубы. Белые и крашеные рубахи выглядывают из распущенных воротов свит, из-под плащей и шуб.
