Застолье зашумело ещё сильнее – пример Менска у всех был на слуху: два года тому менская христианская община помогла Ярославичам взять и разорить свой же город. А летом когда Всеслав воевал с Ярославичами в лесах, уцелелые менчане помстили своим соседям-христианам, разорили их поселение, единственное, что от города устояло.
Борис слушал голоса растерянно, не совсем понимая, что предпринять, но тут вмешался тысяцкий Найдён.
– Что ж вы, господа плесковская, землю-то свою перед князем позорите? – гулким голосом перекрыл он шум, и бояре с огнищанами начали постепенно стихать. И Гордята, и Плещей сконфуженно сели, оба красные, как варёные раки, уставясь в стоящие перед ними чаши, которые слуги немедленно наполнили пивом.
И ведь всюду ныне на Руси так, – подумалось Борису. Он оглядывал постепенно утихающее застолье, растерянность постепенно проходила. Какое княжество ни хвати, какую землю – везде одни Христу молятся, другие – Перуну да Велесу кланяются. Разве что в киевских землях христиан больше, да власть у них.
Борис нахмурился и сжал зубы.
Зимнее утро начиналось медленно, словно нехотя. Солнце краешком выглянуло из-за косматых туч, осветило заснеженные сосны на том берегу Великой, каменные утёсы над устьем Черёхи и змеистую колею санной дороги.
Пожилой холоп, чуть покряхтывая, внёс тяжёлую бадью с водой (деревянные клёпки ведра чуть обледенели – должно быть, снаружи мороз), налил в рукомой. Ледяная вода обожгла лицо, Борис весело помотал головой, стряхивая брызги на тканую узорную дорожку. Холоп, чуть поклонясь, подал князю полотенце, Борис крепко растёрся, откинул за ухо чупрун, отпущенный по старинному княжьему обычаю, чуть погладил давно не бритую голову – пора было бриться, волосы потихоньку начинали отрастать. Поворотился, встретился с холопом глазами. И внезапно спросил:
– Зовут как?
– Сахном кличут люди, Борис Всеславич, – чуть помедлив, ответил холоп.
– Давно служишь тут, Сахно?
– Да уж изрядно, – холоп чуть усмехнулся. – Лет сорок уж, а то и больше.
– И князя Судислава помнишь, небось?
– А то как же, – холоп кивнул, помогая князю надеть свиту и застегнуть житый новогородским речным жемчугом и греческим шёлком пояс турьей кожи. – Вестимо, помню. Характерный был князь, боевой. И в порубе не согнулся нисколь, хоть и нелегко ему было.
– А дружина его где была? – поражённый внезапной мыслью, спросил Борис Всеславич. Даже сапоги натягивать бросил, поднял на холопа голову. Сахно стоял перед ним, непонятно глядя на князя. – Нет, ну у него ж не меньше сотни воев должно было быть, а то и больше? Они-то куда смотрели? Про Колюту я знаю, что он князя и в порубе опекал, и снедь ему в городе покупал, и прислуживал ему…
– Прислуживал, – по губам Сахно скользнула мимолётная усмешка. – Так и допустили бы гридня в поруб князю его прислуживать… Опекал, то верно, и снедь покупал, тоже верно. А прислуживал ему я… и прибирал в порубе, и нужную посудину убирал, и одежду менять помогал. Под конец-то князь вовсе ослабел уже.
– Так а с дружиной-то княжьей что? – не унимался Борис, снова принявшись натягивать сапог тянуть за голенище. Сапог, наконец, налез на ногу, и князь выпрямился, чуть притопнув.
– Дружины у князя была, а как же без того, – всё так же рассудительно сказал холоп, подавая Борису шапку, предварительно стряхнув с бобровой опушки невидимые пылинки. – А куда девалась… откуда мне знать? Он ведь только в порубе здесь сидел, князь-то, а княжил на Белоозере. Его к нам уже в цепях привезли, из Новгорода. А как там было… не помню по старости, княже, прости уж.
Ладно.
Борис и сам догадывался, что не обошлось тут просто так – не тот норов был у князя Судислава, чтоб просто так подчиниться, когда брат его велит в поруб засадить. Пусть даже брат и великим киевским князем зовётся. Было небось тут что-то вроде и войского похода, и бой какой-никакой был.
Или не было?
Или велел великий князь киевский взять в железа да в поруб посадить белозёрского князя Судислава? И подчинился Судислав Ольгович, кротко проливая потоки слёз и молитв? И дружина княжья, три сотни оторвиголов в кольчугах, с мечами да копьями, так же кротко оружие сложила да разошлась по домам, сокрушённо вздыхая: «Хотели князя себе найти, а и того не нашлось»? По одному только слову Ярославлю?
Ну да…
Кто-нибудь, когда-нибудь, в покорности христианской только на молитвы да вздохи способный, может, и поверит.
Умело стёсанное дерево тускло золотилось под тонким покровом снега, едва припорошённое позавчерашним снегопадом, заострялось кверху. Чуть ниже острия на умело окорённом дубовом колу мало не в шесть пядей толщиной умелыми меткими ударами топора (ни одного – мимо, ошибочно!) был высечен лик – чуть прищуренные глаза, прямой нос, усы и борода, крепко сжатые губы.
Городовой охранный чур.
