– Их, киевские дела, нас не касаются. Они, кияне, с греками ликуются, да со Степью разобраться не могут никак. У нас тут, на Севере, иное: у нас – море, у нас крепь лесная, меха, да волжская торговля. Вот что нужно. И государь нужен свой, здешний, кривский да словенский, чтоб Киеву отчёта не давать. Потому мы за твоего отца и стали, княже Борис, потому и помогаем ему. Потому он и господин наш, что нам нужен, а не только потому, что самого Боя потомок.
Тысяцкий договорил, выпил, опрокинув рог, и сел. Плесковичи одобрительно зашумели.
О чём это он говорит? – растерянно думал княжич Борис, отпивая из рога. – Он подбивает меня отца ослушаться, чтобы я был здесь кривским господином? Или не верит, что отец сможет удержать Киев? Скорее второе. А что если и впрямь?
Борис вдруг отчётливо вспомнил Юг.
Киев и Чернигов.
Каменные многокупольные громады соборов, чернорясых монахов и городовую господу с крестами на шее. Многосотенные рати киевского и черниговского князей, навыкших служить своему господину.
Как там отец среди них? Своих, кривичей-полочан при нём – горсть.
Вестимо, земля с ним – и градские и особо – весяне, которые нося имена богов своих ещё не забыли, даже те, кто крест носит.
А только – удержится ли?
Так это что ж выходит – Русь рвать наполы? На Южную Русь, христианскую, с Ярославичами во главе, и Северную, с Всеславом, под Перуновой да Велесовой рукой?
Борис Всеславич невольно похолодел, представив подобное. Как и то представив, что скажет отец, коль он, Борис ему такое предложит.
Впрочем, отец и сам не глуп и всё понимает. Разберётся и тут без его подсказок. Его же, Бориса дело сейчас – держать власть в Плескове, держать Плесков под рукой отца. А там – там поглядим как кости лягут.
Меж тем следом за Найдёном поднялся кто-то ещё. Гордята-огнищанин, – вспомнил Борис слова тысяцкого, сказанные в начале пира, когда Найдён указывал ему на плесковскую знать пояснял, кто из здешних вятших есть кто. Знать кривскую господу было нужно, хотя бы для того, чтобы успешнее престол плесковский за Полоцком удержать. И так местной знати в том, чтоб под полоцкой рукой ходить, урон немалый – плесковские кривичи по роду и племени старше полочан, кривичи, от которых выселились на Двину, Днепр и Волгу иные кривские роды. Плесковичи да изборчане навыкли перед иными кривичами величаться. Изборск-то издревле богаче да сильнее Плескова был, потому наверное, киевские князья и навыкли в пику Изборску Плесков возвышать уже лет сто, с тех пор, как землю здешнюю под себя склонили.
Гордята, меж тем, возгласил Борису здравицу. Гул голосов поддержал, дружно выпили, опустошили рога и чаши. Гордята поставил узорную каповую чашу на вышитую белёную скатерть, но задержался, не сел, словно ещё сказать что-то хотел.
Борис Всеславич чуть приподнял бровь, сделал знак рукой. Гул начал утихать.
– Погонишь нас теперь с плесковской земли, княже? – огнищанин глядел исподлобья.
– Кого – нас? – переспросил Борис, хотя уже и так догадывался – нагрудный крест Гордяты был хорошо виден, огнищанин вывесил его поверх рубахи и даже свиты. Нарочно гусей дразнит, – мелькнуло в голове.
– Христиан, вестимо, – оправдал ожидания Бориса Гордята.
– С чего бы? – озадаченно переспросил юный князь. – Ни ты, ни остальные христиане на плесковской земле мне не мешаете, коль исправно будете службу да тягло нести и подати платить.
– Так ты ж язычник, как и отец твой, бесопоклонник, – огнищанин нарывался, сам старался накрутить и разжечь спор, довести князя до белого каления. – На что тебе подданные-христиане?
– Это ваши владыки христианские всех под одного бога согнать пыжатся, – не остался в долгу Борис с усмешкой. – Мне же… да и отцу моему… у нас в Полоцке и христиане живут, и София стоит, и службы идут. Только власти у ваших нет. У отца власть. У князя.
Гордята молчал, по-прежнему не садясь, но уже не зная, что и сказать. Молчал и только наливался бурой кровью.
Встал другой, богатым убором свиты – под стать Гордяте. Плещей, – шепнула услужливо память Борису. – Тоже огнищанин. Этот крестом напоказ не тряс. Должно, из наших, русин, не христианин, – подумалось Борису.
– Зря ты, княже, Борис Всеславич, да и отец твой, Всеслав Брячиславич, так мягко, – с укором сказал он, и застолье загудело – шутка ли, князю сказать, что он что-то делает зря. Это князь-то, потомок богов-то? – Это крапивное семя только топором да красным петухом можно чему-то научить. У них господин не ты, и не киевский князь даже. У них господин – только бог их, а они – рабы его верные.
Гордята побледнел как смерть.
– Не ты ль попробуешь мне красного петуха пустить, да топором поучить? – хрипло спросил он, комкая в кулаке край скатерти. – Или княжьих воев приведёшь с собой? А может и пробовал уже, четыре года тому, когда Всеславичи под городом стояли?
