На длинных, накрытых браными белёными скатертями столах – яблоку негде упасть. Горки жёлто-румяных пирогов на плетёных блюдах – с вязигой и снетками, с грибами и капустой, с яблоками и репой, с дичиной и убоиной. Приманивали высящиеся стопки блинов, рядом с которыми стояли круглые чашки с топлёным маслом, сметаной, икрой, мёдом. Круглые ржаные хлебы дурманили голову горячим духом. В чашках с ухой отсвечивали пятна янтарного жира, обволакивая крупные куски рыбы. Щи исходили густым паром, среди крупных кусков капусты, репы и моркови томилось мясо. Утиная и куриная лапша золотилась в глубоких деревянных и поливных плошках. В глубоких чашках томились каши – овсяная и гречневая. Чуть подрагивали горячие кисели – гороховый и овсяный, с молоком, малиной, черникой. Пиво, вино, мёд и брага в высоких кувшинах, поливных и серебряных, чуть подрагивали на столе от топота ног, грозя опрокинуться. А от очага тянуло горячим запахом жареного мяса – на открытом огне доходила цельная свиная туша, то и дело капая жиром в пламя, капли вспыхивали на лету дымным трескучим огнём.
Длинные столы полны народу: плесковская господа – городовые бояре и огнищане; полоцкие вои и гридни, варяги и лютичи – дружина Бориса Всеславича.
Рядом с лавками – мечи. Не может благородный человек без оружия оставаться ни на минуту, будь он хоть вой княжий, что службой кормится, хоть боярин, что с земли живёт.
Княжич (ан нет, не княжич, князь теперь уже!) Борис сидел в голове столов, весело озирая хоромину, наполненную дымом очага, светцов и жагр, запахами еды и питья, разгорячённым дыханием десятков людей, гулом голосов. Вот она, княжая жизнь, – мелькнула шалая мысль. Хотя, если подумать, не такая уж и шалая – знал Борис Всеславич из старин да былин, что первое княжье дело – устраивать пиры с дружиной да вятшими. Да и навидался всякого два года назад в Свейской земле. А тут словно охмелел.
Вестимо, знал сын полоцкого князя (а ныне – великого киевского князя!) про то, что опричь пиров, у князя есть много других обязанностей, множество дел, которые не о что переделать, все – перечислить-то и то трудно. И про то, что многие владыки не доживают до того, чтобы увидеть воочию исполненными свои замыслы, в трудах государских кладут голову. Но вот сейчас, в этот миг – ясно казалось, что иной жизни, опричь пиров с дружиной и вятшими, у князя нет.
– Гой еси, княже Борис Всеславич, – весело приветствовал его Найдён Смолятич, отныне – новый тысяцкий Плескова, рослый середович в богатой шубе, крытой зелёным сукном. Сейчас, в хороме, в окружении почти двух десятков дружины, он выглядел как истинный господин Плескова.
Впрочем, он им и был.
Мало у кого столько власти в русских городах, как у тысяцкого.
И мало у кого столько же забот.
Наладить снабжение города водой.
И едой: приговорить подвоз из-за городовой стены говяжьих, бараньих и свиных туш и полтей, дозрить полноту сусеков с гороховой, овсяной, пшеничной и ржаной мукой доглядеть за ссыпанной в бурты репой, брюквой, капустой и морквой.
Досмотреть за целостью и обиходом крепостных валов, городней на них, посмотреть, чтоб вовремя были подрезаны по весне склоны валов, чтобы гнилое бревно не могло нарушить целостность стены, чтобы ровно лежали ряды камней, как в плесковской, изборской или ладожской стене, где каменная кладка перекрывает бревенчатую связь, как ещё любошане на словенской земле крепи строили.
Проследить, чтобы не сгнила дубовая мостовая на главных улицах, где, спасаясь от грязи и сырости, горожане клали на землю тёсаные мостовины.
Собрать мытные сборы с приезжих купцов: из Гиляна и Мазандерана, из Восточного Рима и Западного Рима, из земли Ляховецкой и Моравской, из Киева и Доньской земли, из Булгарии и Козарии, от варяг и урман, из чуди заволочской и чуди белоглазой, с Ясских гор и с Каменного пояса.
Распорядить, кто должен досмотреть за выпасом городового скота, а кто – за охотничьими угодьями города.
Снарядить городовую рать на войну.
Разделить войскую добычу промеж городовыми концами, да так, чтоб никого не обидеть и сохранить городовое единство.
И ещё много-много-много чего…
В ином городе и у князя столько обязанностей не найдётся, сколько у тысяцкого есть.
И теперь хозяин Плескова и всей плесковской, кривской северной земли, глядел на князя Бориса Всеславича, подымая рог с вином, чуть капая на белёные скатерти драгоценной красной кровью виноградной лозы:
– Твой отец, княже, природный кривский господин. И не потому мы за него встали, что род его от самого Боя ведётся, не потому что пращур его Ставру и Гавру по следу направлял. Нет! Иная тут причина, княже, и про то наверняка кривская господа из твоего Полоцка давно уже твоему отцу говорила. Да только мы не полочане, Борисе Всеславич, мы тебе и вдругорядь повторим.
Тысяцкий мельком оглянулся на сидящих за столами, чуть заметно усмехнулся и продолжил:
