Таких чуров на палях полоцкого тына было высечено немало – сторожат вместе с дозорными кривскую столицу и заклятые на то духи, приманенные да приворожённые когда-то жертвами. Кто – куском хлеба да соли, кто – петушиной головой, а кто – и кровавым кроплением из жилы человечьей. А может и не просто человечьей, а и княжьей.
Княгиня Бранемира Глебовна коснулась старого дерева суконной красной рукавичкой, смела снег с лика чура. Сняла рукавичку и погладила лик кончиками пальцев. Их ощутимо кольнуло, словно дух хотел что-то ей сказать, да не мог. Но тревоги не было – значит, вороги Полоцку не грозят. Наверное, напоминает дух, что и его бы покормить неплохо, перед Корочуном-то.
Бранемира, не глядя, протянула руку назад, щёлкнула пальцами. Рядом почти мгновенно оказалась самая расторопная сенная девушка (и самая старая, грубо-то сказать – уже и третий десяток пошёл!) Гордяна из Мяделя. Гордяна Мурашовна. Непоклонливая лесовичка, спасшая княгиню в прошлом году,
– Что велишь, госпожа?
– Принеси кусок хлеба, – велела княгиня. – Мёдом помажь.
Гордяна бросила торопливый взгляд на очищенное от снега лицо чура, понятливо кивнула и убежала.
Служба сенной девушки при знатной жене – не служба холопки. Сенная девушка – не холопка, не чернавка, она княгинина или боярынина наперсница, она и в баню с госпожой пойдёт, и в стыдном поможет, и в сердечном деле. Бывает, и дочку на воспитание возьмёт, коль обычай да нужда того захотят. И мужа знатного да храброго своей сенной госпожа поможет сыскать, не холопа, ключника или плотника дворового – воя, гридня или боярича.
Кусок хлеба с мёдом был мал – и половину Гордяниной ладони не занял, но духу и того достанет. Бранемира приняла хлеб у девушки, смазала мёдом губы чура, положила кусок рядом с палей в прорезь бойницы.
– Стереги верно, ворога сторожи зорко, – прошептала княгиня. – А слово моё будь крепко и лепко, как камень, твёрдо.
Бранемира отряхнула руку от крошек, оттёрла снегом липкие следы мёда с пальцев, натянула рукавичку и поворотилась к городу. Окинула взглядом Замковую гору, на которой высился Детинец и стоящий рядом с ним собор – как ни старались в своё время епископ да протопоп князя убедить, а Брячислав Изяславич собор велел ставить за стенами Детинца. Бранемира как-то раз, ещё невдолги после свадьбы, спросила у мужа – почему. Всеслав весело и зло усмехнулся:
– Они мнили, отец собор тот ставит к вящей славе их бога… да только некрепок в христовой вере был батюшка. А собор тот ему нужен был как знак.
– Какой знак? – недопоняла княгиня.
– Знак зримого величия Полоцка, – пояснил Всеслав. – Ну вот смотри – что есть Софийский собор? Где они есть ещё?
– В Царьграде, – немедленно ответила Бранемира. – В Киеве, Новгороде.
– Вот! – Всеслав кивнул. – В Киеве он строился для чего? Чтобы показать, что Киев ничуть не хуже, не слабее и величеством не уступит Царьграду. Ну а отец в Полоцке Софию строил для того же самого, чтобы показать, что и Полоцк не уступит. Киеву. А то и Царьграду.
Брячислав-князь собор достроить не успел, а при Всеславе – камня единого в стенную кладку не положили. И только в прошлом году Мстислав Изяславич во время своего полоцкого правления велел собор достроить и освятить.
Сзади скрипнули по снегу шаги – едва слышно. По чуть заметной улыбке Гордяны княгиня вмиг догадалась – сын.
Святослав.
Оборотилась.
– Гой еси, княже, – сказала чуть нараспев.
Святослав мгновенно покраснел, закусил губу, коротким движением сбил шапку на затылок, так что из-под соболиной опушки выбились коротко стриженые льняные волосы. Не навык ещё, доселе не навык третий Всеславич, чтобы его называли князем, то и дело за насмешку принимал. И вправду-то сказать, какой он князь? Городовыми делами всеми воротят княгиня-мать да тысяцкий Бронибор Гюрятич, княжьими – тем более. А он только на престоле сидит, когда нужно. Впрочем, Святослав прекрасно понимал, что в его годы главное, что он может на своём месте сделать – это именно спокойно сидеть на престоле и внимательно слушать, что за него говорят старшие – его гридень-пестун, мать да тысяцкий.
– Здравствуй, княгиня, – ответил он, вскинув голову и от того покраснев ещё больше.
– Пойду я, матушка-княгиня, – негромко сказала Гордяна, чуть кланяясь. Дождалась разрешающего кивка госпожи и исчезла за краем настила, осторожно нащупывая ногами в тёплых сапожках ступени лестницы.
Бранемира же, меж тем, любовно оглядывала сына. Вздохнула, дивясь его сходству с отцом. Сын понял мгновенно:
– Тоскуешь, матушка?
Подошёл вплоть, прижался к крытому синим сукном материнскому кожуху – не было рядом досужих глаз, можно было не строить ни перед кем из себя князя.
– Тоскую, сыне, – опять вздохнула княгиня.
– Отец нас бросил? – вдруг спросил Святослав, хмурясь. Княгиня вздрогнула, коротким толчком отодвинула сына от себя:
– Думай, что говоришь, мальчишка! – резко бросила она. – Ты не младень уже бессмысленный, сам князь, понимать должен! У него дела государевы!
