Святослав опустил голову, стыдясь своей, неожиданной для него самого, ребячьей выходки. Бранемира смягчилась, погладила сына рукавицей по сукну оплечья.
– Ладно, ступай в хоромы. Я тоже приду сейчас.
Парень умчался, ободрённый, а княгиня, проводив его взглядом и убедясь, что её никто не видит, тяжело вздохнула и даже чуть сгорбилась. Слова Святослава упали на благодатную почву. У неё и у самой уже неоднократно возникало ощущение, что муж оставил её здесь. Она понимала, что не права, что у него просто государевы дела, что ему не на кого, опричь неё, оставить Полоцк, тем паче, Святша ещё неопытен. Хотя можно ведь оставить Святослава на попечение гридня Вихоря, пестуна его. Неглуп Вихорь, да и Бронибор Гюрятич оступиться княжичу и гридню не даст!
Бранемира воспряла.
Она не видела мужа уже почти два года, с той позапрошлогодней весны в Витебске, когда они ждали нового вторжения Ярославичей, Всеслав совокуплял полки около Витебска и Всвяча, и княгиня, махнув на всё рукой, приехала к мужу – хоть немного да возле него побыть, что там с Полоцком сделается, коль сам князь недалеко.
Потом Ярославичи позвали Всеслава на переговоры в Оршу. Она не хотела его отпускать, чуяла что-то нехорошее, а он, как назло, не только сам поехал, но и обоих старших сыновей с собой взял! Пусть навыкают к государскому делу, – сказал смеясь.
По старшим сыновьям Бранемира Глебовна скучала бы сейчас не меньше, чем по мужу, но хоть тут Велес, Исток Дорог, привёл свидеться – Борис, торопясь на свой первый княжий престол, в Плесков, выбрал время заглянуть к матери свидеться. Всё в том же Витебске. Повзрослевший, возмужалый (первая война и жизнь в плену никого не молодят, не красят), а всё равно во многом тот же мальчишка.
Да… а тогда она стояла на стене витебской, глядя с тоской вслед уезжающим к рати мужу и детям и утирала платком глаза. А потом примчался запылённый, в порванной кольчуге Несмеян с десятком воев и привёз страшную весть. Ярославичи преступили клятву и схватили Всеслава, Рогволода и Бориса. И надо было спасать от их идущих следом за Несмеяном киян Святослава – ещё одну надежду кривского племени.
Княгиня снова вздохнула, чуть прикрыв глаза, и выпрямилась. Ныне и не поверишь, как вспомнишь, что пережить пришлось – и в Моховой Бороде, и у Чёрного Камня, и как по лесам от «мстиславичей» бегали… И не только Святослав да Ростислав теперь надежда кривичей – есть в Плескове Борис. И того и гляди, Глеб от шелонян воротится (ох, скорее бы). Вот только Рогволод невестимо где, в какую-то крепь лесную забрался, по отцовскому слову.
А в Киеве – муж, Всеслав Брячиславич. И ей уже и правда пора к нему.
Святослав спустился вниз, в терем, поднялся на крыльцо, всё ещё в задумчивости и расстройстве от своей ребячьей выходки (ну ведь в самом деле – отец там страной правит, с послами, полками да врагами ведается, а он тут… щеня глупое!), и остановился только в сенях, уже коснувшись рукояти, вырезанной из причудливо, словно змей, изогнутой дубовой кривулины (и голова змеиная вверх глядит!). И замер, словно пригвождённый к месту, услышав, как в гриднице разговаривают двое. Дверь была чуть приоткрыта, и Святослав отлично слышал каждое слово. Он, вестимо, тут же укорил себя, что подслушивать недостойно воя и князя, а только с места сдвинуться не мог, понимая, что при его появлении и Бронибор Гюрятич, и Вихорь немедленно смолкнут, считая, что не его ума то дело – такие разговоры слушать.
Говорили об отце.
– Крутенько там в Киеве Всеславу-то Брячиславичу приходится поворачиваться, – задумчиво говорил Вихорь, видно, что-то слышавший о киевских делах от вестонош, присланных князем в Полоцк за дружиной. – Бояре киевские нравны, да и христиане сплошь. Хоть и липовые.
– Дело не в том, что христиане, или, что липовые, – рассудительно опроверг тысяцкий. Крякнул, повозился на давке – чуть скрипнула доска под медвежьей тушей городового воеводы, хозяина Полоцка. – Тут другое… земля там не наша, не кривская. Чужая земля. И права на ту землю у князя нашего… слабоваты. А господа тамошняя, что бояре, что вои, что гридни – они Ярославу и Ярославичам служить навыкли, не нашему гнезду княжьему. И племени они не нашего, для них все права Всеслава Брячиславича и его родство с богами мало что значат. Мало ли что завещал Судислав Ольгович… И в удобный миг они, кияне, Всеслава предадут. Обратно переметнутся, к Изяславу. Или к Святославу черниговскому, если он против Всеслава выступит.
– Всеслава Брячиславича на киевский престол вече сажало! – неуступчиво возразил Вихорь. – Волей богов!
– Не вече, – поправил Бронибор с лёгкой насмешкой, и стоящий за дверь Святослав сжал кулаки – до скрипа. Сейчас он тысяцкого мало не ненавидел, забыв обо всём, что Бронибор сделал для них, всей княжьей семьи, для Полоцка. – Не вече. А диковечье. Простые градские. Да наши полочане, что отай в Киеве были. Несмеян вон Нечаевич да Колюта. Да их люди. Много ль вятших киян на том вече за Всеслава Брячиславича было? Бояр? Гридней? Воев?
