– Волноходец любит. Син-Кагурадза как раз его любимый театр. А Авано Укибаси – его любимчик среди людей. Он ее домашний бог, – восторженно сообщила Нагакумо. – Рассказывают, что она нашла его, почти забытого, еще ребенком и вырастила из него хранителя семьи Укибаси. Он был печальным мелким божком с северо-запада, и ему до конца войны не удавалось привести на Оногоро достаточное количество своих сторонников. А теперь он Бог Столпов, за ним стоит богатство семьи Укибаси, и вообще он плотно вошел в мифологию их компании, в повествование о том, почему боги выбрали именно их для обеспечения всего мира запасами синшу.
Из дверей театра вышла группа людей. Хайо прильнула к подзорной трубе. Сбитые фигуры в темных хаори стряхивали репортеров и фотографов, как росу с листвы, закрывая собой молодую женщину в серебристых одеждах.
Авано Укибаси. Такая же, как на рефлексографии в газете. Ее левый глаз, объект многочисленных домыслов, закрывала повязка в форме раковины. Она рассмеялась чьей-то реплике и повернулась, подставляя лицо солнцу.
Невероятно, но она как будто перехватила взгляд Хайо – снизу, с расстояния в пятнадцать этажей. Авано Укибаси вздрогнула, моргнула, потом с замешательством уставилась прямо в подзорную трубу и несмело приподняла край повязки.
Под голубым сиянием Хайо на секунду показалось, что она стала совсем прозрачной. Море внутри нее как будто хлынуло в безбрежный океан, сметая песчаный берег, и, когда это ощущение стало почти непереносимым, Авано Укибаси опустила повязку обратно на глаз и нырнула в свой солнцелет.
Мансаку схватил Хайо за пояс и оттащил от изгороди:
– Хайо? С тобой все в порядке?
Хайо протянула трубу Нагакумо:
– Этот ее глаз…
– Невероятно, да? И светится, как медуза! – отозвалась Нагакумо, захлебываясь от восхищения. – И что бы ни помогло ей вырваться из рук похитителей, эта тайна остается между ней и Волноходцем.
– А слышали про того репортера из «Уикли Буньо», который позавчера написал о ней статью? – тихо спросил один из жителей. – Говорят, вчера он проснулся с клешнями вместо рук.
– Да ну? – ахнула Нагакумо, обернувшись к говорящему. – Серьезно?
– Да, и проклятие продержится до следующего полнолуния. – Житель улыбнулся, сверкнув зубами цвета морской волны из-под низких полей соломенной шляпы, над которыми кружили насекомые. – Посмотрим, как он
Нагакумо ретировалась делиться новыми сведениями, а Хайо не сводила глаз с жителя. Точнее, с Волноходца.
– Здравствуй, дорогуша, – сказал бог. – Помнишь, что я тебе сказал три дня назад?
Хайо задумалась:
– Ты сказал: «Подожди три дня», речь шла о моей эн с Нацуами.
– Ага. Значит, она не исчезла. – Волноходец улыбнулся шире прежнего. – Обычно за это время люди уже забывают его имя. Так-так, значит, эн у тебя с ним все же возникла.
– А можете понятнее объяснить, или будем и дальше шутки ради играть в секретики? – влез в разговор Мансаку.
Волноходец рассмеялся и исчез, а Хайо поежилась, внезапно замерзнув под жарким солнцем.
Гребень снова и снова пробегал по волосам Хайо, разделяя зубцами пряди, словно прочесывая гору пепла.
«Чтобы представить чей-то ад, пролей свет на самую страшную для него истину».
Голос мамы. Или нет? Скрежет длинного языка, покрытого стальными иглами. Кажется, блеснуло золото клыков и глаз. Кажется, на пальцах, держащих гребень, показались золотые когти.
«Я буду ждать в тени истины».
– Мне снилась мама.
Мансаку перестал петь, руки замерли в мутной рисовой воде:
– А мне снилось всякое хорошее: утята, мир во всем мире.
– Болтаешь.
– Старший брат готовит завтрак, так что старший брат болтает что хочет. – Мансаку даже не обернулся. Он в кои-то веки прибрал волосы во время готовки, так что открылась шея – испещренная резкими черными линиями татуировки: печать Кириюки, яркая и насыщенная, как в тот день, когда Хатцу, их мать, только нанесла эти письмена. – И что было в этом сне?
Сыновьям Хакай оружие доставалось не с рождения. Хатцу перенесла Кириюки в Мансаку с дяди Хайо; это необходимо было сделать до того, как Кириюки окончательно поглотит дядин дух и тот умрет, унеся с собой и нагикаму.
Таким образом, Мансаку сам мог считаться наполовину призраком, так что воспринимал разнообразных духов, привидений и сны так, как Хайо не могла.