– Чудесно, – сказала Хайо, осмотрев катасиро Нацуами, потом свою. Ее бумажный человечек покрылся застарелыми пятнами крови. Она скомкала его и активировала нового. – Работает.
– Как тебе спектакль, Хайо-тян? – спросила Авано с натянутой улыбкой, перегнувшись через перила и положив руки на перегородку. – Мне нравится эта идея – демон-сёгун. Внезапный поворот. Жуть, конечно, но история братьев Кога играет новыми красками. Ой, ты не подашь?
Она уронила платок цвета морской волны. Хайо выполнила просьбу Авано и заметила на платке надпись белым мелом: «Хама-йоко храм горит. Сейчас. ВХ сказал».
Вот что Волноходец рассказывал Авано по прибытии. Хайо стряхнула мел с платка и отдала его.
– Нравился. До этого, м-м-м, внезапного поворота.
– Да уж. – Авано считала подтекст:
Свет погас. Под крышей что-то хрустнуло. Зрители в зале замерли, устремив взгляды вверх. Однако оттуда ничего не свалилось, так что все с облегчением выдохнули и даже рассмеялись. Нацуами решительно вцепился в новую соломенную куклу.
– Китидзуру Кикугава, ты выживешь сегодня вечером, – снова и снова шептал он.
Второй акт начался комическим диалогом. Две куртизанки сплетничали об одном постоянном клиенте. Они говорили, что тот удивительным образом боится масляных ламп, и одна рассказала, что произошло, когда она зажгла такую лампу ради эксперимента. Клиент в ужасе вскочил, вопя, что лампа – это глаз демона и что демон его нашел. Шли дни, состояние клиента ухудшалось. Страх перед лампами перерос в боязнь любых светильников, потом луны; в конечном счете он стал вздрагивать даже при виде солнечных лучей.
Для иллюстрации своего рассказа куртизанка накрыла голову газетой и станцевала нечто несуразное в лучах софита.
Хайо застыла. Газета на голове танцовщицы была свернута точно так же, как на Дзуне в день его смерти на мосту.
Авано Укибаси громко рассмеялась. К ней присоединился Волноходец, а за ним и остальные зрители.
У Хайо ком встал в горле. В руках зашуршало: это второй бумажный человечек рассыпался клочьями. Она сунула их в рукав и активировала следующую фигурку, написав на ней имя Коусиро.
Женщина с газетой на голове скрылась за бочкой синшу. Через миг, быстро переодевшись, она выпорхнула оттуда уже в образе младшего брата – точнее, его призрака, с длинными темными волосами, струящимися вдоль молочно-белой шеи.
– За что? – вскричал он, обратив лицо к ложе Укибаси. – За что мне эта смерть, о боги? Я видел зло, но зла я не коснулся! За что мне эта медленная гибель от отравленья собственным же страхом? За что мне смерть во мраке, под покровом, с лицом, укрытым от сиянья солнца?
У Хайо внутри все перевернулось. Она посмотрела на Авано и Волноходца, ожидая их реакции. Авано, улыбаясь, будто в трансе, с упоением следила за каждым движением актеров, но Волноходец под маской сжал и скривил губы.
А потом Авано что-то достала из сумочки и встряхнула с тихим шорохом. Флакон с таблетками.
Ярко-зеленые пилюли с пряным и свежим ароматом – Хайо видела их в храме Волноходца и потому сразу опознала. То самое лекарство для Авано, которое удерживает духовное истощение ее водяного глаза. Правда, как только раздался шорох, Волноходец резко накрыл рукой флакончик, лежащий у нее на коленях:
– Убери!
– Футиха! – зашипела Авано. – Ты чего? Это же мое лекарство!
– Обязательно его сейчас принимать? – Подбородок Волноходца задрался, и даже через маску Хайо видела, что он смотрит в ее ложу, ей за спину.
Она проследила за его взглядом туда, где стоял Нацуами.
Он будто бы тенью растворился в театральном полумраке, став чуть ли не вдвое выше и уставившись, поблескивая очками, на руку Авано, зажавшую флакон.
– Нацуами? – Хайо потянула его за рукав, но тот не шелохнулся.
В левой руке он сжимал катасиро Коусиро. Кажется, он даже не замечал горячие вспышки тлеющей между пальцами соломы. Белые волокна дыма, подсвеченные софитами, тянулись не только из куклы.
– Нацуами, – настойчиво повторила Хайо. – Сядь.
Он и ухом не повел. Свет рампы осветил его лицо, и Хайо заметила непонятное выражение в его глазах. Не пустоту, отнюдь. Это была очень спокойная, мрачная настороженность. Это был взгляд чего-то прыткого и мощного, совершенно уверенного в том, что никакая добыча от него не ускользнет. «У смерти, – подумала Хайо, – могли бы быть такие глаза». Полные терпения, без намека на спешку.
Волноходец набросил Авано на плечи накидку и потянул за руку, игнорируя ее тихие протесты. Сидящие рядом зрители это заметили и начали перешептываться.
– И что это значит? – сказала, прикрывшись веером, какая-то дама. – Авано Укибаси и Волноходец уходят еще до конца представления…
– Им не нравится пьеса?
– Может, какие-то неотложные дела компании?
– Скорее, проблема в ее самочувствии, – подала голос еще одна. – Я видела, как она принимает таблетки. Яркие, как кошачий глаз, и с виду нехорошие…