С каждым недобрым словом, брошенным вслед, Волноходец буквально сочился страхом и злобой, но продолжал тащить Авано Укибаси прочь из ложи, в панике озираясь, как поняла Хайо, на Нацуами.
А потом наступил второй антракт и зажегся свет.
Нацуами моргал, зажимая руками рот. Потом скривился.
– Хайо, можешь достать платок у меня из сумки? Я тут… мне страшно неловко, но… у меня потоп во рту. Катастрофа. – Она увидела, как по его подбородку вытекла густая струя слюны и прилипла к волосам. – Я не могу ничего сделать.
– Держи. – Хайо подала ему свой платок. Нацуами приподнял свою вуаль, прижал платок к губам. Она вынула катасиро из его руки и чуть не уронила: кукла была страшно горячей. – С тобой такое уже бывало?
– Нет. – Нацуами продолжал прижимать платок. – Хайо, со мной что-то не так. Я как будто сто лет не ел. Голод такой, что мне даже больно. – Он обернулся. – А Волноходец и Авано уже ушли?
– Наверное, на время антракта. – Правда, Хайо сама в это не верила. Волноходец как будто бы бежал, заодно спасая Авано, и некоторые зрители в зале, будто приняв этот побег за разрешение, тоже набрасывали плащи и покидали театр. Игроки подергали удачу за хвост, им хватило. – Сиди здесь, я принесу поесть.
К счастью, ложи обслуживались так, что Хайо нужно было только открыть дверь, как слуга немедленно подал им закуски и чайный прибор.
– Какой стыд, – бормотал Нацуами, пока Хайо открывала лаковые коробочки с едой и разливала чай. Она сняла с него полумаску, так что у него остался только кусочек ткани в руке. – Спасибо тебе.
– С виду вроде уже лучше, – заметила она, подразумевая его слюнотечение.
– Лучше, и не только с виду. Голод все еще нестерпимый, но боль проходит. – Нацуами отвел взгляд. – Я вообще ничего не понимаю.
Они ели молча и быстро, причем неоправданно быстро. Нацуами трясущимися руками запихивал в рот бурый рис, каждое его движение выглядело натужным, как будто он волевым усилием заставляет себя вычерчивать линии талисмана, чтобы отогнать что-то невидимое.
Когда они доели, слюнотечение прекратилось.
Нацуами отряхнулся, привел в порядок волосы и спросил:
– Хайо, ты следила за пьесой?
– Немного отвлеклась.
– Во втором акте младший брат погиб, преследуемый образом златоглазого демона. Нам очень четко указали на то, что сёгун обратился к богу солнца, чтобы тот проклял этого брата, – пояснил Нацуами. – Могучий демон-сёгун и его верный адъютант. Китидзуру-сан не деликатничает.
– Он и не пытался. – Хайо вполголоса выругалась, пожалев, что не следила толком за спектаклем. – Он кого-то из них обвиняет. А то и обоих.
– Волноходца
– Мы остаемся до конца спектакля, – ответила Хайо, хотя ей отчасти хотелось поступить так, как предложил Нацуами.
Хайо подняла соломенную катасиро и сунула ее Нацуами. Он схватил ее с еще большей решимостью. Хайо сделала то же самое с бумажной фигуркой, и свет в зале погас.
Прожектор выхватил стоящую на ханамити фигуру Китидзуру Кикугавы. Старший из братьев Кога, переодетый в женское платье, пряча лицо под широкими полями лаковой шляпы, спешил в храм Забвенника, прячась от бога солнца. На сцене остальные актеры изображали монахов, которые пытались не пустить брата.
Колокол на красно-белой веревке медленно покачивался над их головами. Китидзуру Кикугава танцевал, умоляя монахов пропустить его.
– Бог отнял жизнь у брата моего, скрывая тайну демона лихого! – Он обернулся к залу, распахнул подведенные красным и черным глаза. Слова летели в зрителей, словно камни. Оставшиеся в зале люди пришли в движение, как поверхность воды в пруду. – Убил, Причины Веской не имея! А вы боитесь выручить меня, страшась, как бы и вас он не отринул!
Лицо соломенной катасиро вспыхнуло. Нацуами придавил огонек пальцем.
– Я прокляну вас! Каждого из вас! – Движения Кикугавы стали резкими. Хор подхватил партию. Перезвон струн эхом усиливал каждый его шаг. – Я буду мстить, и станет месть моя – и боль моя, и ярость – новым богом! Впущу его я в сердце, и пускай он мстит за нас – тех, кто погублен будет жестокими богами, и за вас, которых по надуманной причине они покинут!
Тут монахи предприняли последнюю попытку отогнать его от храма. Кикугава резко от них отвернулся, шагнул на подиум, остановился прямо под колоколом:
– Демоном я стану!
И колокол рухнул.