— Хотел бы я понять твои чувства… — Он подошёл и, наклонившись, взял её за руку. Ту, что беспокойно водила по водной глади. Вот так просто. Коснулся и сжал её мокрые пальцы в своих. А у Киоко снова перехватило дыхание. Как тогда, у озера, когда он коснулся её впервые, когда на неё обрушилась лавина его чувств. Всё те же запреты, всё те же попытки выжечь в себе счастье с корнем она ощутила и сейчас. Любовь. Яркая, но болезненная.
— Почему же тебе так больно, Иоши? — Она не сразу поняла, что сказала это вслух. Но было поздно — он уже отдёрнул руку. — Постой…
Она осторожно сжала его пальцы.
— Ты хочешь чувствовать меня, но не позволяешь чувствовать себя. Почему?
— Не позволяю? — Он выглядел потерянным, смотрел на их сцепленные руки, и Киоко никак не могла понять его мысли. Она знала,
Море ласкало ноги, но его тепло не поднималось выше, не согревало сердце. Теперь руку убрала она. И правда, разве он давал позволение, разве она спрашивала его?
— Прости, это было…
— Ничего, — он покачал головой. — На самом деле я не против. Я просто… Мне хочется так же видеть тебя. Ты всегда была принцесса, а теперь стала императрица. Сбежавшая, мёртвая, в теле змеи — какая угодно, но императрица. Я не видел тебя иной.
Он отошёл дальше от берега и сел на землю, Киоко устроилась рядом, запуская пальцы в песок. Море что-то шептало, но сейчас она хотела слушать другое море — то, над которым не дули ветра, разнося его волны, то море, что боялось говорить.
— Я давно вся открыта, — сказала она. — Может, ты и не способен чувствовать мою ки, как я твою, и всё же вот я, здесь, с тобой, спроси что хочешь — и я отвечу правду. Только ответишь ли ты мне тем же?
Он отклонился назад, уперевшись ладонями в землю, и запрокинул голову, встречая глазами небо. Киоко смотрела на него, его лицо, освещаемое одной лишь тусклой луной.
— Я знаю, что у тебя внутри, но я не понимаю, почему и откуда. — Она смотрела на него и пыталась видеть глазами, а не сердцем. Видеть, как видит он. — Ты же знаешь все мои беспокойства, все тревоги и все причины. Ты был рядом в худшие времена, а свои шрамы при этом прячешь, не позволяя никому на них взглянуть.
Он всё так же смотрел в небо, и звёзды сверкали в его глазах.
— Из нас двоих слепа я, Иоши. Потому что ты сам выбрал завязать мне глаза. — Она посмотрела на его шрам. Небольшой, едва заметный на смуглой скуле, и всё же он так часто к нему прикасался, что любой невольно обратит внимание. — Откуда эта старая рана?
Иоши молчал.
— Вот о чём я говорю. Ты не можешь упрекать меня в игре и нечестности, пока сам…
Она не договорила, Иоши вдруг повернулся к ней. Его глаза блестели, но нет, это были вовсе не звёзды.
— Я всю жизнь хотел лишь одного — чтобы отец посмотрел на меня так, как отец Дэйки смотрел на него. Или отец Хотэку. Или любого другого самурая. Они гордились своими сыновьями. Гордились их успехами. Они даже хвалили их. А я всегда был недостаточно…
Он отвернул голову, пытаясь справиться с чувствами, и Киоко захотелось забрать часть этой боли себе. Если бы она только могла… Но она не смела даже прикоснуться. Не сейчас. Она не станет касаться его ки, она будет его слушать.
— Всегда в чём-то недостаточно, — выдохнул он, вновь возвращая ей взгляд, полный скрытой горечи того ребёнка, каким он когда-то был. — Прости, я не должен…
— Говори, — попросила она. — Пожалуйста, говори, мне это нужно не меньше, чем тебе.
— В то утро я увидел тебя, — он улыбнулся. Через все невыплаканные слёзы, но совершенно искренне. — Ты была словно видением, как принцессы в сказках, которых нужно спасать. Только ты не выглядела той, кто нуждается в спасении. Ты стояла с братом…
Теперь уже Киоко стало трудно дышать. Эти рассветы… Она давно о них не вспоминала — с тех пор, как покинула дворец.
— Твоё кимоно болталось на тебе, как кусок ткани, — он усмехнулся, — а волосы подбирал ветер, никак не позволяя им опуститься на плечи.
— Как хорошо, что ты никому не проболтался — такой повод для сплетен! — Киоко усмехнулась, пытаясь скрыть смущение, но ощутила, что кровь приливает к лицу. Хорошо, что сейчас ночь, может, он не заметит…
— Я что-то почувствовал, — продолжал Иоши серьёзно, — но тогда, конечно, даже не понял, что это…
— Тогда? Сколько нам было?
— Совсем мало. Шесть, кажется. Я просто… Я до тех пор был уверен, что девочки — очень глупые и скучные создания, закованные в правила и высокомерие. Вообще-то, и будущие самураи не лучше, но сейчас это неважно. Тогда я увидел тебя совсем другой. Я увидел жизнь, огонь в глазах… Я не понимал, что чувствую, да и не стремился понять. Просто с того мгновения я отчего-то вспоминал о тебе весь день. Твой образ, совершенно неестественный, даже неприемлемый для дворца, никак не выходил из головы. В итоге во время занятия я пострадал от собственной невнимательности…
Она протянула пальцы, намереваясь коснуться шрама, но остановилась в бу[1] от кожи.
— Можно?
Он кивнул.
Его кожа была приятной, гладкой. Нежность, пересечённая бледной полосой застарелой боли.
