— Славно, — бросила Чо, поднимаясь на ноги. Кажется, море начинало успокаиваться. — Но, Иоши, если хочешь спасти свою супругу, полезай наверх сейчас, пока нас снова не перемешало здесь, как травы в ароматическом мешочке, — сказав это, Чо отметила про себя, что не нашлось бы тех, кому понравился бы аромат этого мешочка…
— Рано, — спокойно сказал кайсо из своего угла. — Это было лишь начало.
— Начало истории? — возмутился Иоши, отряхивая и поправляя кимоно. — Нет уж, у меня нет на это времени.
— Начало шторма, — пояснил кайсо. — Мы в Пучине отчаянных, здесь бури не стихают так легко и быстро. Надвигается большая волна, так что держитесь крепче и слушайте.
— Он прав, — в люке показалась голова Кайто. За ним спустился Рёта и ещё несколько человек — или ёкаев, тут уж не разберёшь. — Это спокойствие обманчиво, будьте готовы — дальше только хуже.
— Да куда ещё? — буркнула Чо. — Хуже уже только в бездну свалиться.
— Здесь всегда так, — отозвался Кайто. — Мы к этому привыкли, поэтому и корабль на подходе всегда подготавливаем.
— То есть в этом месте всегда бушует шторм? — удивился Иоши. Чо разделяла его недоумение.
— Всегда, когда сюда подходит судно, — подтвердил Кайто. Рёта уже начал орать на каких-то кайсо за незакреплённые предметы, которые катались по всей палубе, а те, получив от него, вымещали свой гнев на кайси, которые и должны были всё закрепить, но, видимо, по неопытности плохо справились со своей задачей.
— А вы не думали… ну, не знаю… путь сменить? — вклинилась Чо. — Что за стремление к массовому самоубийству?
— Раньше так и делали, — кивнул Кайсо, уверенно проходя между всеми и направляясь, судя по всему, в свою каюту. — Но это делает путь втрое длиннее, а значит, в три раза больше провизии нужно на содержание экипажа, в три раза выше жалование за каждое плавание и, как следствие, гораздо, гора-а-аздо меньше прибыли с вырученных за рыбу денег. Стоит оно того? Нет. За всё время мы потеряли здесь лишь несколько неопытных кайси. Ну и в этот раз, видимо, ваших друзей. Поэтому я и не беру пассажиров, — последние слова он проворчал себе под нос и удалился в каюту.
— И вы ничего не сделаете? — крикнул вслед Иоши, но ответом ему была тишина. — Точно Пучина отчаянных, только такие отчаянные негодяи сюда и сунутся… Ни смелости, ни чести. Я наверх. — Он поднялся и на нетвёрдых ногах попытался дойти до трапа, но его так качало, что он то и дело припадал то на одно, то на другое колено.
— Дослушайте. — Кайсо, похоже, больше не переживал о молитвах. По всей видимости, его новой целью было во что бы то ни стало рассказать легенду Иоши, и он вцепился в эту цель так, словно от этого рассказа зависело не меньше, чем от его молитв. А может, и больше. — Это Пучина отчаянных, потому что в ней отчаяние обменяли на спасение. Бог не заберёт три жизни, ему всегда достаточно одной. И это не обязательно должны быть ваши друзья. Послушайте — и вы сможете угодить морю.
Мотохару и Чибана были поистине счастливой семьёй. Он любил свою супругу и готов был сложить весь мир к её ногам, а она, в свою очередь, отдавала ему всю себя: сердце, душу, музыку — всё, что в ней было. Лишь одного им недоставало — детей. Мотохару долго молил её о наследнике, а Чибана молила богов. Но как бы они ни старались, сколь сильно и страстно не любили друг друга, — детей всё не было и не было.
Шли месяцы, сменялись времена, и так прошло четыре года. Сначала Мотохару в своей любви к супруге мирился с их судьбой, но чем больше звёздных ночей проходило, тем большей грусти он отдавался. В конце концов эта грусть и тоска по несбыточному так изъели его душу, заволокли пеленой печали глаза, что уже и Чибана перестала скрашивать его жизнь. Ни её красота, ни её музыка, ни её любовь не могли избыть ту зудящую тоску, которая не давала покоя.
Всё меньше ночей он проводил с ней, всё больше предпочитал оставаться один. И лишь море, к которому они неизменно ездили, дарило ему дни покоя, лишь рядом с ним он забывал, чего лишён.
Спустя четыре долгих и мучительных года Мотохару, вернувшись с супругой из Минато, повстречал её — ту, в чьих глазах цвёл зеленеющий луг, ту, чьи волосы метались огнём, ту, что смеялась открыто и громко, играла с детьми во дворцовом саду и сама пряталась меж деревьев, словно ребёнок. Но она не была ребёнком.
— Кто она? — спросил Мотохару своего самурая.
— Мана-сан, дочь нового садовника, — ответил тот. — Они прибыли с запада, но точно не знаю откуда. Говорят, мать её — лисица.
— И что же, мать тоже здесь?
— Нет, господин. Только она да отец. Прибыли неделю назад, а её уже все дети полюбили. Хотя дамы этому не очень рады — слишком невоспитанная особа.
Невоспитанная? Верно. Совсем не похожа на иных дам во дворце. Вызывающая, живущая по собственным правилам, однако это его и влекло. Каждое её движение кричало о свободе, каждая улыбка — о доброте.
— Погоди, он так отчаянно добивался сердца Чибаны, чтобы потом влюбиться в другую молодую девушку? — возмутилась Чо. — Что за порядки у вашей знати?
— Ревность — порок, — заметил Иоши, и Чо скривилась.
