Он поднялся, отвесил храму низкий поклон, опустил пиалу с дымящейся смесью из кедровых игл и сандаловой пыли и вышел через ворота-тории на Четвёртую улицу. Таких здесь было десять, по числу хвостов богини, и все они расходились от центральной части Хоно в стороны, словно были и хвостами самого города.
Ёширо нравился Шиби-дзи — маленький и непримечательный храм, в котором всё обветшало от времени. Хотя храм в его монастыре Десятого хвоста — Дзюби-дзи — был ничуть не хуже и даже во много раз лучше, ведь там жили десятки осё[8] и сотни сёкэ[9], всё же этот самый большой и красивый храм в Хоно ожидаемо редко пустовал. Да и не верил Ёширо, что богине важна эта вычурность, этот размах. Или не хотел верить. Молясь с толпой, он переставал чувствовать себя, свою самость и свою принадлежность богине. Он чувствовал себя опавшим листом клёна в ворохе таких же, снежинкой в огромном сугробе. А очень сложно вверять свою жизнь богине и чувствовать значительность момента, чувствовать слова, которыми молишься, когда не ощущаешь собственной значимости. Если он лишь гниющий листок, зачем его жизнь Инари?
Шиби-дзи подходил ему гораздо лучше. Там он встречался с богиней наедине. Лишь изредка кто-то из стариков присоединялся. Но их духовный наставник, их дайси не одобрял эти перебежки: зачем другие храмы, если есть Дзюби-дзи? Почему бы не молиться там же, где живёшь, там же, где проходишь обучение?
Осё Шиби-дзи, проходя мимо Ёширо, поклонился, приветствуя гостя. Ёширо поклонился в ответ, потом спохватился:
— Погодите, уже? Вы идёте бить в бонсё?
— Всё так, — ухмыльнулся парень. — Опять припозднились?
— Да, да, простите, — Ёширо спешно поклонился и припустил прочь. Опять опаздывает! Вечно с ним так…
Обратившись лисом и схватив одежду в пасть, он быстро добежал до площади, завернул на Десятую улицу и стремглав бросился в её конец — туда, где высились очередные ворота-тории, за которыми начинались владения родного монастыря. Он успел сделать ещё несколько прыжков и уже бежал мимо сада камней, как воздух сотрясся от раската большого колокола, который ознаменовал смену стражи.
Всё-таки опоздал…
— И опять он нарушил правила, — голос дайси раздался за спиной. Как у него только выходит всё время появляться сзади? — Обратись. Не позорь святую землю лисьим обликом.
Ёширо послушно сменил облик и быстро надел на себя кэсу. Часть ткани немного намокла из-за слюны, и тёмное пятно, конечно же, оказалось именно спереди, чтобы опозорить его ещё больше.
Взгляд пожилого дайси уже пробежался по одежде. Он покачал головой — и на Ёширо обрушилось небо. Во всяком случае ему так показалось. Конечно, никто его не бил, но сила дайси заключалась в том, что он мог исцелять и разрушать чужую ки. И хотя Инари приветствует лишь созидание, ничего не стоит с такой силой заставить другого ощутить на себе всю тяжесть стыда за собственных учеников, которые оставляют отпечаток позора на Дзюби-дзи.
И это за пятно! Не могло оно оказаться хотя бы сзади? Увы, принадлежность к соге[10] не оставляет никаких секретов. Что бы ни случалось с Ёширо за все его два столетия жизни, каждый промах неизменно вылезал наружу, как кицунэ из нор во время роста.
— В зубах таскаешь одежду, словно не наделила тебя богиня руками. Бегаешь на лапах, словно не даны тебе ноги. Лисом являешься в монастырь, словно не даруем мы благодарность госпоже за свой разум и силу говорить.
Ёширо рухнул на колени перед наставником и, смиренно припав к земле, выслушивал всё, что тот обрушивал на его голову. Дайси был прав. Духовный учитель всегда прав. Храм — место человеческой ки кицунэ. Животному началу здесь не место. И пусть кицунэ созданы по обличию и двуличию Инари — она даровала им свободу мысли, даровала им возможность осознать себя в этом мире, даровала жизнь, какой не бывает у зверей. Потому храмы — место разума и силы, место духовного начала, место ки, что создана их богиней по подобию Творца.
— Прошу простить, дайси, — Ёширо не смел поднять ни головы, ни взгляда.
— Что твои просьбы, когда это уже третий раз за последний месяц, — отмахнулся наставник. — Вставай и ступай в кондо[11].
Ёши поднялся от земли и уточнил:
— Разве сегодня не время кико?
— Как можешь ты работать с ки, когда всё ещё не познал свою суть в мире Инари? Нет, сёкэ, сегодня ты посвятишь эти стражи себе и смирению. Сегодня ты проведёшь эти стражи в медитации, дабы познать дисциплину плоти, что страдает от смятенного ума. Двухвостый лис, осознай, сколь мало ты ещё живёшь в мире, сколь мало ты ещё предан своей богине.
Это было несправедливо. Ёширо считал себя едва ли не самым преданным из всех, кого знал. И в этом монастыре, и во всём городе. Кто ещё проводит столько часов в молитвах? Пусть и в другом храме…
— Ступай в кондо и медитируй до боя бонсё, знаменующего приход лисы.
— Это же глубокая ночь!
— Верно.
— Но когда лису сменит лошадь, придёт пора молитвы!
— Целая стража для сна — великая щедрость! А теперь ступай. Меня заждались.
И дайси пошёл прочь. Ёширо готов был поклясться, что слышал, как он тихо посмеивается над ним, удаляясь.
