Киоко. Истина лисицы полностью

Но нарушить приказ он бы ни за что не осмелился. Если духовный учитель сказал, что ему нужно медитировать, значит, беспокойный ум Ёширо действительно того требует. Поэтому он послушно засеменил к кондо. Впереди ждали четыре стражи медитаций. Был бы у него один хвост, он ещё подумал бы над тем, чтобы под видом медитации поспать. Но Ёширо слишком много десятилетий провёл в этом монастыре, чтобы понять: не дайси это нужно — ему. Чем больше страж он отдаёт познанию себя, мира и духовности — тем шире раскрывается его ками, тем сильнее становится его ки, тем лучше он чувствует и себя, и всё вокруг.

Войдя в большой кондо, он прошёл прямо в середину — к чему скромность, когда ты один на весь огромный павильон? — и сел, уложив каждую стопу на противоположное бедро. Глаза сами тут же закрылись.

Левая рука легла ладонью вверх внизу живота.

Инари в основе сущего.

Правая — над ней.

Хо в основе жизни.

Большие пальцы соприкоснулись.

Согя в основе веры.

И он тут же почувствовал единение с этим местом, с каждым из сёкэ и осё, с дайси и с богиней. Знак сампо, триединства, всегда давал ему это чувство защищённости, причастности, покоя, открывал новые грани собственной духовности и силы — грани всех сопричастных, всех кицунэ и всего Шику.

Мысли унеслись прочь — и он остался наедине с этим чувством всего и ничего, наполненности и пустоты, силы и слабости.

Вдох тянулся за выдохом, выдох за вдохом. Никаких осознаний здесь быть не могло. Кондо — место для чувств. И он чувствовал. Любовь. Веру. Принятие. Жизнь. Само сущее. Всё, что наполняет мир. Всё, что его опустошает. Всё берётся из ничего и в ничто уходит.

Где-то далеко и вместе с тем совсем близко раздался звон бонсё. Он не слышал его и слышал. Он был вне досягаемости и вместе с тем был самим бонсё. Был куполом с изображением священного лотоса и был бревном сосны, которое ударяло по куполу.

Он был никогда и всегда. Он был тогда, сейчас и потом. Был нигде и везде. Был никем и всем.

И снова сосна погладила лотос — и лотос рассыпался звенящими брызгами света.

Он видел всё и не видел ничего. Он слышал их и не слышал никого.

— Ты уверена, что его можно беспокоить? Не похоже, чтобы он был свободен…

— Я не знаю…

Их было бесконечно много и нисколько. Голоса таяли пылью прошлого и загорались огнями будущего. Он их не знал и знал.

Когда-то.

Сейчас.

Лотос настойчиво звенит и требует вернуться. Сосна бьёт лепестки, приминает, уродует. Недобрые силы проникают в бытие, вырывают сознание, топчут в землю. Ничто не длится вечно. Даже вечность имеет конец.

— Не думал, что увижу тебя вновь, — Ёширо открыл глаза. Перед ним сидела она. Совсем иная, с украденной ки, и всё же как одежда не скроет человека, так и чужие тела не укроют бакэнэко. Ни перед ним. Ни перед согей.

— Правда? — она словно удивилась. — Не думал же ты, что я навечно плыву на остров?

И действительно. Он ведь знал, что она вернётся.

— Тебе нельзя здесь быть. Всем вам, — он осмотрел четыре растерянных лица и снова вернулся к первому — Норико.

— Мы ненадолго, — заверила она. — И даже по вопросам вашей религии.

— Согя не принимает в монастырь женщин, — напомнил Ёширо.

— Надо же, — подала голос другая, стоящая чуть позади. Её прямые тёмные волосы свисали сальными прядями, а юное красивое лицо было покрыто слоем пыли и пятнами грязи. Но это было неважно. Что действительно имело значение — так это глаза. Яркие, цвета моря в ясный день. Откуда у дитя острова такие глаза? — А в Шинджу все мико — женщины.

— Ты привела с собой чужаков, — Ёширо по-прежнему обращался к Норико.

— Как грубо, — вмешалась третья, тоже темноволосая. Они все были с угольными причёсками, языки чёрного огня в рыжем пламени Хоно. Но эта была старше, а лицо её — острее. Нос, подбородок, даже губы — всё было угловатым, всё казалось опасным.

— Нам нужна помощь, — это сказал парень. Сзади — крылья, словно тэнгу спустился с гор. Но у тэнгу нет таких ки. Не человек и не ёкай — кто же тогда? И спокоен, почти как Норико.

А пятый — молчит. И говорить, похоже, не намерен. Но осматривается, нервничает. Кулаки невольно сжимает, желваки ходят… Столько враждебности к миру, столько недоверия.

— Я не стану помогать народу, что губил моих собратьев, — медленно проговорил Ёширо, обводя взглядом всех чужаков. А затем обратился к Норико: — Уведи своих друзей со святой земли. Зря ты привела их в наш город.

— Ну уж нет, — девушка, чей оскал был подобен оскалу самой смерти, дёрнулась вперёд. Слишком поспешная, слишком суетливая, совершенно не думает о том, что творит. Ещё такое юное дитя… Наверное, таким же выглядит Ёширо в глазах дайси. Да и в глазах осё… Юнец, несмышлёный кодзо.

Он качнулся вперёд, пригибая голову, и рука, что уже неслась с танто к его горлу, проскочила над макушкой. Он тут же выставил правую ладонь вперёд, направляя в её основание внутреннюю энергию, и ударил туда, где сплетались все слои ки, где находилось средоточие жизненной силы.

Девушка согнулась пополам и завалилась набок. Наверное, не стоило бить так сильно…