И вернулась память осязания: прикосновение пальцев к страницам. Роскошь молодых и гибких мышц, сильных рук и ног.
Человек за верстаком поднял взгляд на нечто, бывшее когда-то Кэсси, и в сознании возникло еще одно воспоминание: внезапный расцвет, будто цветочная поляна вся вмиг заиграла красками вновь распустившейся жизни. Спокойствие и красота – яркая, как вспышка радуги, но ничуть не страшная. Одна лишь радость, и этой радостью упивалось сознание.
Потом сознание ощутило нечто помимо мысли. Оно ощутило себя, личность, бывшую когда-то Кэсси, ее желания и устремления, восторги и страхи. И сознанию захотелось навеки припасть к источнику этой радости.
Возник еще один образ – теплый день, свет солнца на лице, ветерок, щекочущий щеки. На глаза надвинута шляпа, ее поля хлопают на ветру, жесткий соленый запах моря. Она была тогда молодой женщиной, смотрела на Средиземное море с высокой скалы, за спиной возвышался белый собор. Заклекотала на ветру чайка, и этот звук долетел до Кэсси – она знала, так ее звали, Кэсси, и это она стояла там, на скале.
Снова в ее видении возникли краски, ткань реальности, цвет луга, радуга через все небо, и сирена зазвучала на этот раз мажорным аккордом – ярко, живо, вовсе не похоже на гремучий крик боли.
Кэсси вспомнила радость, которую ощущала тогда на скале, свободу и возможности, и снова мажорно зазвучала сирена. От нее не хотелось укрыться. То был трепет человеческого чувства, ощущения, самой жизни.
И тут другое, мрачное воспоминание ворвалось в ее мысли, как незваный гость на вечеринку друзей: темная комната с измученным телом того, кто был когда-то ее дедушкой, а теперь угасал, ослабленный и истерзанный. Дом, в котором она выросла, – единственное место, которое она могла когда-либо назвать своим домом, – стал ей невыносим. Уютное уединение обратилось в душную замкнутость, стены и постельное белье провоняли потом, кровью и болью. Теперь это был дом боли, дом, где умер дедушка, пока Кэсси, утомленная уходом за ним, спала в кресле рядом.
Там, в этом нигде, Кэсси вспомнила тихий кошмар, в который превратился ее дом, и снова раздался звук сирены – сердитый, атональный, жестокий, от которого содрогнулось ее сознание. И снова вспышка радуги, еще ярче и ужаснее, разбередила давнюю боль – и тогда Кэсси, ее сознание, юркнуло внутрь себя, свернулось калачиком, чтобы забыться, спрятаться.
