Продавец что-то с ним сотворила, он точно знал. Сломала в нем что-то с помощью Книги боли. С тех пор он чувствовал себя как-то не так. Оказавшись в прошлом, он бесцельно бродил, понимая, что наверняка выглядит обыкновенным городским сумасшедшим с манхэттенских улиц. У пруда на Шестой авеню он остановился, просто чтобы успокоиться.
Его кидало то в гнев, то в ликование, то в агонию, то в восторг. В нем сражались два человека. И все это смятение вызвала в нем Книга боли, разворошив воспоминания и события детства, из-за которых он превратился в чудовище. Книга боли воссоздала всю его боль, вдохнула в нее жизнь и собственную волю, и теперь эта боль боролась с ним.
Остальной Хьюго, другие его части, которые уже избавились от боли, будто пробуждались от многолетнего сна. Он сохранил все свои воспоминания, осознавал все, что с ним когда-либо случалось, однако теперь он был другим, он ужасался всему, что совершил до того, как женщина с Книгой боли его преобразила.
В шумной нью-йоркской ночи среди слепящих огней и фар Барбари откинул голову и застонал; двое туристов у края пруда настороженно обернулись на него и поспешили незаметно уйти.
Боль не утихала, она пыталась вновь завладеть Хьюго, однако сам он того не желал. Противилась та его часть, что была когда-то мальчишкой, таким невинным до приключившихся с ним несчастий.
Он кричал сквозь сжатые зубы, вцепившись обеими руками в бетонный парапет пруда, на шее вздувались жилы. Его крик умер в небе над головой, утонул в автомобильных гудках и грохоте метро под Шестой авеню.
Ему показалось, что все закончилось, что на миг ему стало лучше, и он попробовал расслабиться, однако боль вернулась. Боль была физической, а у Хьюго Барбари оставалась Книга здоровья, которая стремилась удалить ее, словно яд из раны или давно застрявшую занозу, – и тогда боль вдруг пробила себе путь наружу и поплыла в ночном воздухе, прячась в выхлопных газах и ночном мраке.
Хьюго почувствовал внезапное, мгновенное облегчение. Его разум был теперь ясен, боль исчезла, он огляделся изумленно распахнутыми глазами. Впервые в своей жизни он по-настоящему узрел мир – его цвета, жизнь, движение, – и мир показался ему чудесным.
Он резко вскочил, охваченный предвкушением открывшихся возможностей. Да, он старик, но с ним Книга здоровья и Книга лиц. У него в распоряжении много лет и множество способов, как провести это время. С сияющими глазами и улыбкой на лице он зашагал по Шестой авеню на юг и внезапно понял, что он больше не доктор Хьюго Барбари. Тот, кто взял себе это вымышленное имя, вкладывал в него определенный смысл. Человек, который почти всю жизнь звался Хьюго Барбари, решил, что отныне возьмет себе другое имя. Он не знал какое, но впереди было много времени, чтобы решить.
Боль Хьюго Барбари висела в жаркой нью-йоркской ночи, парила, никем не видимая, над машинами и людьми. Однако она была рождена особенной книгой, а значит, пусть и не могла считаться живой, но обладала сознанием и волей.
Боль ждала, но не знала, чего именно.
Она ждала, пока мимо не прошла молодая семья – семья Белроуз, впервые решившая провести отпуск в Нью-Йорке, полюбоваться видами и яркими огнями. Они вместе сидели у пруда, ели шоколадные драже и пили только что купленную колу, а их маленькая дочка Рэйчел отошла от мамы с папой, обсуждавших свои скучные взрослые дела, и, балансируя на парапете пруда, дразнила себя опасностью упасть и промокнуть.
С угла Шестой авеню и Сорок девятой улицы Рейчел смотрела вверх на Рокфеллер-центр и другие высотки вокруг. Здесь, вдали от их старенькой сельской хижины, все было такое интересное и удивительное. Она уже мечтала, как не уснет, когда они вернутся в отель, и будет всю ночь смотреть в окно на людей и машины. Из спальни ее дома видно лишь тьму да деревья. Скукотища.
Она посмотрела на родителей – те встали, проверяя, не забыли ли чего.
– Рэйчел, идем! – улыбнувшись, позвал отец.
Она напоследок оглянулась и спрыгнула с парапета, а пока летела вниз, ее подхватила боль Хьюго Барбари. Боль поглотила Рэйчел. А может, Рэйчел поглотила боль перед тем, как приземлиться на четвереньки на тротуар.
На какое-то мгновение девочка замерла, просто уставясь в бетон под ладонями.
Что-то заполнило ее, что-то неприятное, в голове возникло странное ощущение.
И она почувствовала себя… другой.
– Лапочка! Рэйчел?
Она знала, что это ее отец, однако звук его голоса вдруг начал ее раздражать, чего никогда прежде не бывало.
Она встала и увидела, что родители ищут ее, словно считают беспомощной.
Она подошла, увидела у них на лицах облегчение и тут же запрезирала их за это.
Другая ее часть – та, прежняя Рэйчел, которая спрыгнула с парапета секундами ранее – спросила себя, почему ей приходят в голову такие мысли.
И та Рэйчел, отбросив от себя эти странные чувства, поспешила за родителями.
Однако со временем, уже после того, как они вернулись из Нью-Йорка, та Рэйчел становилась все тише и тише. То, что происходило с ней, все сильнее ее пугало. Мало-помалу та Рэйчел отступила и в конце концов оказалась заточенной где-то глубоко внутри.