- Знаешь, Огнишь, я уж хотел было Данке раскрыться, ее попросить об услуге. В каждую нашу встречу собирался сказать… да от того только любил ее горячее, никак не мог напиться ее сладостью, каждый раз был как последний. - Уразеня приложил руку к груди, обращаясь к памяти сердца. - А тогда в лесу, где мы заночевали… В общем, стиснула она меня, так что не вырваться, сам знаешь ее силу, и прошептала: “Страстно желаю любления твоего, Ловкач. Знаю, ты без малейшего насилия над собой может дать мне то, о чем прошу. Ты обретешь больше, чем потеряешь. И после не напомню ни словом, ни взглядом, ни делом. Не отниму тебя у твоей семьи“. А мне вовсе не хотелось вырываться… Хотелось умереть в ее объятиях.
- Это кормилица ее, мать ее, растудыть, поди, научила. Я тоже не устоял бы, не пошевели она при том даже пальцем.
- Огниш, передай еще Данке, пожалуйста, что я прошу у нее прощения. Я уже тогда знал, что наша любовь долго не продлится. Хотя она не требовала никаких обещаний. Она благородна во всем.
- Очень сожалею, Ловкач. И Данку жалко.
Уразеня покачнулся и схватился за горло.
- Оно проснулось… - Он прислушался к своим ощущениям, к тому, как пробуждается чудовище внутри. Его охватил знакомый озноб, выступил пот. - Лучше отойду от тебя, от греха подальше.
- За меня не беспокойся. - Огнишек сдернул с пояса косынку и завязал на голове, чтобы волосы во время схватки не лезли в глаза. - Одно чудовище не сможет меня окружить, а зайти со спины я ему не позволю.
Узарене понравилась шутка. Он усмехнулся, но тут же поморщился от боли. Извиваясь в сильном, ломотном приступе, попятился к стене, ударившись спиной, сполз на пол и скорчился подобно ребенку в материнской утробе.
- Отпускает немного, - прохрипел он. - Ненадолго. Сейчас опять начнется судорога. Погано мне, Огниш. Ощущение такое, будто тело разрывается на части… будто от меня живого отрезают по куску… и вместе с тем выворачивают наизнанку. Скорей бы уж чудовище высвободилось… Скорей бы уж кончилась эта пытка…
Огнишек поднялся и взялся за рукоять меча. Он не сводил глаз с дрожащего и постанывающего Уразени, для которого превращение означало прекращение мучений. Должно быть, сама эта мысль, что он, наконец, избавится от страданий, утешала его…
- Все, - прошептал Уразеня. - Сознание мутиться… Глянь, Огниш! Вот… - Он с удивлением и неверием смотрел, как удлиняются его руки и отрастают когти, как темнеет и покрывается чешуей кожа. - Прощай, вель…
Огнишек вытащил из бока чудовища окровавленный меч и еще долго не шевелясь стоял над его растянувшемся в прыжке телом, да так и рухнувшем на пол.
- Прощай и ты, Ловкач. Ты был хорошим другом и отличным стражем, - тихо сказал он. Потом склонился, взял чудовище за лапу и оттащил под окно.
Опершись о стол, он налил полную кружку вина и выпил. Потянулся к лампаде, чтобы погасить свет, и показалось ему, что его рука дрожит. Нет, показалось. Рука была ему верна. Потушив лампаду, он подошел к окну и, скинув крючок, распахнул ставни. Неожиданно отчего-то защипало глаза. Он понял, что плачет после того, как, сорвав с головы косынку, уткнулся в нее лицом.
Весть о смерти Ловкача Неждана выслушала сдержано, не разрыдалась, только шмыгнула носом и размазала кулаком слезу, скатившуюся по щеке. Ей первой Огнишек рассказал о том, что Уразеня был обречен и сам попросил об услуге, опустив при этом все подробности задушевной беседы. Потом поставил в известность Перегуда и посоветовался с ним, как лучше представить дело перед сослуживцами. Десятник решил, что верным людям можно сказать всю правду, остальные же пусть считают Уразеню Ловкача погибшим при выполнении служебных обязанностей.
По лицам стражей, которые за ночь убили трех оборотней, трудно было догадаться, о чем они думали, когда Перегуд сообщил им о том, что их товарищ предпочел умереть, нежели беспросветно жить чудовищем. Они единодушно согласились, что погиб он так же мужественно, как сражался с врагами Порядка, и поклялись сохранить в тайне истинные причины его смерти. Они пообещали навестить вдову и впредь оказывать ей помощь, если понадобится.
Вместе с Нежданой, отказавшейся поехать домой, вместе с другими стражами Огнишек навесил безутешную беременную вдову Уразени и выразил ей свои соболезнования. Он думал, что доме, где все произошло Неждана как-то выдаст свои настоящие чувства, но та держалась стойко, лишь под конец, заметив на лавке под окном горшок и догадавшись, что в него собран прах Ловкача, она прикоснулась к нему, прощаясь.
Обратную дорогу проехали молча. Вель искоса поглядывал на свою ученицу, ведь внезапная смерть возлюбленного должна была стать для нее страшным ударом, но не заметил на ее лице ни тени переживаний, и от ее спокойствия ему было не по себе. Уж лучше бы, она не прятала свои чувства! Хоть бы поплакала, накричала на него… Тогда, по крайней мере, он знал бы как себя вести.
