И когда его сердце было готово разорваться, Весняна смилостивилась и позволила ему освободится. И он забился в иступленном восторге, хватаясь за мягкое женское тело, как за единственное, что еще связывало его с действительностью.
Отголоски торжествующих криков смолкли в темных углах пещеры. Весняна свалилась на крышку стола и затихла.
- Что это было? - прохрипел Торша, приходя в себя.
- Любление страстное.
- Кто бы мог подумать! Хотела умучать меня вусмерть? Я чуть не сдох от твоего любления. - Тяжело приподнявшись, он потянулся к кувшину с вином. - Не могла, как все… на спине, раскинув ляжки…
- Разве ты не получил, что хотел?
- Корова бешенная. Замордовала своими сиськами.
- Нет чтобы поблагодарить за чудное времяпрепровождение… Не мог, что ли, чего-нибудь ласковое, нежное сказать? Грязная скотина. Неблагодарная, к тому же! Вот и приходи к тебе на свидание, - проворчала она, ощупывая свое тело. - Живодер! Синяков насадил, кровью всю обляпал, рубашку разорвал.
- Переживешь, - огрызнулся Торша.
Заскрипела дверь. Пламя факелов взметнулось. Торша натянул штаны и схватил нож.
- Это я, Ероха, - послышалось из темноты.
- Чего тебе?
- Слышь, Торша, там стражи привели людей Скудоты Кривого. - Писарь подошел ближе, и показался в свете факелов - страшненький, долгоносый. - Нынче стражи облаву устроили на подоле Масленичного холма. Не знаю, сколько народа на месте положили, а сюда пятерых связанными привезли. Так среди них двое из тех, что ты с утра отпустил. Стражи требуют разбору.
- Уже иду. - Торша поставил на стол ведро с водой и начал умываться. - Громко шумят?
- Не очень. Но видно, злятся сильно.
- Скажу, что эти разбойники сбежали с общественных работ. Мол, охрана не уследила. Однако я уже наказал своих людей за то, что они хреново выполняют свои обязанности. И пусть попробуют доказать, что не так все было.
- И еще… - Ероха топтался в нерешительности, поглядывая на растрепанную, помятую Весняну, неподвижно лежавшую на столе.
- Говори!
- Весняну в розыск объявили. Я им не сказал, что она здесь.
Весняна приподнялась, взглянула на писаря и сползла со стола.
- Ах, ты мой защитничек. Ради меня клятвопреступление совершил. Ну-ка, иди ко мне. - Она расставила руки для объятий, не подумав прикрыть обнаженную грудь. - Дай-ка, я тебя обниму и расцелую. С касанием языка, хошь?
Ероха раскрыл рот, не в силах отвести взгляд от больших, покачивавшихся грудей, и заулыбался глупо. Робко прижался к Весняне и удивленно вскрикнул, укушенный в шею. Стиснутый в крепких объятиях, как зверек, попавшийся в силок, он забился, засучил ногами.
Торша, равнодушно глянув на происходящее, продолжил сборы.
- Ну, и что ты с ним сделала? - между прочим спросил он, когда Весняна выпустила из объятий обмякшее, обескровленное тело писаря.
- Выпила кровь, - указала она на очевидное.
- Мне назло, надо думать. Мать твою! И кто теперь пойдет к стражам? Кто их сюда заманит?
- Я заманю.
Годяй Самыч покинул поминки, когда все остальные гости еще не думали расходиться. Выйдя из Дворца судей, он остановился и, посмотрев на небо, нахмурился. Неспроста, значит, с самого утра ломило его старые кости - приближалась гроза. С северо-востока на город надвигались черные тучи. Холодало. Сильные порывы ветра взбили, закружили клубы пыли. На площади Лестницы вихри подняли и понесли неубранный мусор.
Хранитель зябко поежился и, закутавшись в накидку, продолжил путь. Он направлялся в Башню, где намеревался заняться всерьез написанием поведания о Бориславе Силыче. Сегодня на поминках, где собравшиеся произносили много хвалебных речей, ему в голову пришла замечательная идея - составить жизнеописание судьи-правителя: как рос, у кого учился, с кем встречался, как мудро правил и судил в бытность свою, какие деяния добрые совершил. Придвинув к себе стопку разлинованных листов и выбрав перо, Годяй задумался над тем, с чего начать. Хотелось как-то по особому торжественно. Пожалуй, с поминального слова по смерти веля-правителя…
“Сегодня на кладбище при храме Творца мы предали огню тело нашего Верховного судьи-правителя Борислава Силыча, - написал хранитель и, ненадолго прервавшись, залюбовался выведенными буквами. - Умер величайший, мудрейший…“
Задумавшись над тем, какую превосходную степень еще добавить, Годяй посмотрел в окно, за которым сгущалась темнота. Набежавшие тучи застили солнце, клонившееся к закату. Первые крупные капли дождя упали на подоконник. Хранитель встал, закрыл окно и зажег лампадку. Вернувшись в кресло, он продолжил: “Умер величайший, мудрейший и славнейший из мужей. Пусть его жизнь послужит примером для подражания всем будущим поколениям“.
Окно распахнулось, и вместе с порывом ветра в кабинет брызнул дождь. Пламя лампадки погасло. Годяй опустил на раме крючок, которым прежде пренебрег. Непогода пугала. Сверкали молнии, озаряя махину Дворца судей. Одна из огненных стрел ударила совсем рядом, на площади Лестницы. Над городом устрашающе прокатились раскаты грома.
