Кашлянув в кулак, он с чувством и интонацией начал читать:
– Осень. Сказочный чертог,
Всем открытый для обзора.
Просеки лесных дорог,
Заглядевшихся в озера.
Как на выставке картин:
Залы, залы, залы, залы
Вязов, ясеней, осин
В позолоте небывалой.
Липы обруч золотой —
Как венец на новобрачной.
Лик березы – под фатой
Подвенечной и прозрачной.
Погребённая земля
Под листвой в канавах, ямах.
В жёлтых кленах флигеля,
Словно в золочёных рамах.
Где деревья в сентябре
На заре стоят попарно,
И закат на их коре
Оставляет след янтарный.
Где нельзя ступить в овраг,
Чтоб не стало всем известно:
Так бушует, что ни шаг,
Под ногами лист древесный.
Где звучит в конце аллей
Эхо у крутого спуска
И зари вишнёвый клей
Застывает в виде сгустка.
Осень. Древний уголок
Старых книг, одежд, оружья,
Где сокровищ каталог
Перелистывает стужа.
– Ой, как красиво… Но много слов непонятных, – завороженно произнесла девочка. Она села на корточки и подпёрла щёки кулаками, глядя на поэта. – Вы такой… необычный!
– Ты ведь сказала, что поведёшь меня в тайное место, – помолчав, сказал Сергей и поднёс покрасневшие ладони ко рту. Опалил их согревающим дыханием и взглянул на Таню.
– Так вот же оно! – девочка выпрямилась и подошла к пруду. – Мне его открыл дядя Олег. Давно, когда я ещё маленькой была.
– А сейчас ты большая, что ль? – ухмыльнулся Багрянов, тоже подходя к воде.
– Я уже почти первоклашка! – с гордостью ответила Таня.
– Ну тогда ладно.
– Так вот, ночами из этого пруда вылетают феи. Они летают над дачами и читают сны тех, кто спит…
– А если не спишь?
– Тогда ты можешь увидеть одну из фей, и с тех пор тебе никогда-никогда не будет плохо. Всегда будет светло и радостно! – в порыве чувств Таня взяла Сергея за руку, её взгляд был устремлён на пруд.
– Ну ничего себе, – невольно улыбнулся парень и обвёл взглядом окрестности. Осень овладела всем, деревьями, небом, прудом. Холодная печаль поселилась в этих краях. – Удивительно, конечно… А теперь мы идём домой.
Дома Таню накормили супом и уложили спать.
День пролетел незаметно, осенние сумерки наступили неожиданно и неотвратимо. Сергей сидел в той комнате, что вчера, даже в той же позе, вот только теперь у него на коленях лежал блокнот, а в руке был карандаш. Два часа творческих мучений не прошли даром, и родилось стихотворение.
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Не задернутых гардин.
Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк моховой,
Только крыши, снег, и, кроме
Крыш и снега, никого.
И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.
И опять кольнут доныне
Не отпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.
Но нежданно по портьере
Пробежит сомненья дрожь, —
Тишину шагами меря.
Ты, как будущность, войдешь.
Ты появишься из двери
В чём-то белом, без причуд,
В чём-то, впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
Перечитав его, Сергей закрыл глаза и откинул голову назад.
Скрипнули половицы, и на пороге возникла пожилая женщина в сером платье, с белой шалью на плечах.
– Простите, я вам не помешаю? – мягко спросила она.
– Нет, – просто ответил Багрянов, посмотрев на Антонину Сергеевну.
Та подошла к поэту и села в то кресло, на котором давеча сидел Мелисов.
– Серёжа, вы замечательный поэт. Я читала ваши стихи…
– Спасибо, – улыбнулся Сергей, который всегда любил похвалу.
– Вы с Олегом не ссоритесь? Он показался мне каким-то… тяжёлым. Если вы понимаете, о чём я, – в глазах Антонины Сергеевны мелькнула тревога.
Конечно, она волновалась о любимом внуке. Багрянову было неприятно говорить об этом человеке, но приходилось делать вид, что всё в порядке.
– Мы не ссоримся.
– Боря считает, что вы довольно строптивы… – снисходительно улыбнулась Анастасия Сергеевна.
– Даже не знаю, что ответить, – почесав макушку, ответил Сергей. – Я заметил, что вы… все его очень любите…
– Это так.
– Но за что?
– А разве любят за что-то? – помолчав, спросила Антонина Сергеевна и посмотрела Багрянову прямо в глаза. – Любят вопреки. Но Олег действительно хороший человек. Он достоин любви.
После десятичасового допроса всем позволили передохнуть. Мелисов поспал четыре часа на жёстком диване, потом выпил чашку чая и был отправлен на допрос Алехно и Дмитриева. С ними комиссары церемонились ещё меньше. Они набрасывались на одного целой толпой и забивали до полусмерти. А Олег должен был слушать их показания, чтобы сравнивать с тем, что говорил англичанин. Подозреваемых избивали жестоко и долго, что руки Мелисова начали болеть так, словно это он бил их. Когда те теряли сознание, их обливали ледяной водой, и всё начиналось по новой.
Олег видел только серые стены, ощущал запах крови и пота, и ему казалось, что это никогда не закончится. Самойлов дал понять, что пока все детали головоломки не сложатся и у следствия не будет полной картины произошедшего, никто никуда не пойдёт.
Все сломались. По очереди сдали друг друга. И для Мелисова было загадкой, действительно ли эти трое работали заодно, или это невыносимые муки толкнули их на это.
– Я люблю Родину! – орал и плакал Дмитриев. – Прости меня, Родина…
