Всё то, что ныне чувствовал Сергей, было для него новым и странным. Будучи человеком, увлечения которого всегда были скоротечны, он являлся тем, кто нуждался в эмоциях и питался ими, а вот физические утехи отходили на второй план.
В шестнадцать лет он влюбился в соседку по даче Любу Журавлёву, писал ей стихи, караулил её с учёбы, обивал порог дома и буквально таял, целуя руки. Они пахли травяным кремом и дешёвыми духами. Для Сергея не было большего блаженства, чем ощущение пальцев на своих волосах, беспечных разговоров под луной и трепетных признаний. Влюбился Серёжа в апреле, а в июле его «вечная любовь» прошла. И в дальнейшем он искал не физической любви, а любви души, с лёгкими поцелуями и пылкими объятиями, несколько театральными, как и падение на одно колено с декларированием стихов Пушкина и Лермонтова.
То, что происходило теперь в жизни Багрянова, было чем-то совершенно новым и безумным. Являясь по природе своей человеком любопытным к самому же себе, он пытался разобраться во всей той гамме чувств, что пришла на смену меланхолии. Именно в таком состоянии он и приехал в Александровский зал, где в шесть часов должен был начаться концерт.
Сергей, облачённый в чёрный костюм, бежевый жилет и белую рубашку, сидел за кулисами, закинув ногу на ногу и перечитывал те стихи, которые планировал сегодня декламировать. Пытался отвлечься.
– Привет!
Багрянов поднял голову и увидел Андрея Улицкого, своего давнего друга. Приятелей у Сергея было очень много, ведь он вращался в богемных кругах, а вот друзей можно было пересчитать по пальцам.
– Привет, – перелистав страницу, ответил Серёжа. – Ты что такой… возбуждённый?
– Ко мне из НКВД приходили, – полушёпотом отозвался Улицкий и нервно хохотнул.
– Зачем? – удивлённо протянул Багрянов, посмотрев серые глаза друга.
– Видимо, и до меня добрались, – Улицкий опустился на корточки и свернул трубочкой газету, которую держал в руках.
– Но в честь чего? – Сергей был ошеломлён.
– Я знаю, что могу тебе доверять… Ты не выдашь, – сглотнув, сдавленно произнёс Андрей.
– Ну конечно!
– Самиздат, – помолчав, глухо произнёс тот.
Багрянов тихо застонал, обводя взглядом стены, багровые кулисы.
– Ну зачем ты?..
– Глупо, знаю, но я по-другому не мог.
– И многие знали, что ты…?
– Двое. На Кутузова уже вышли, он был на допросе, выбили ему глаз.
Сергей отложил листы, не глядя, куда. Хоть он и витал в облаках, не знать о том, что нынче по стране прокатилась волна арестов, было невозможно.
– Кутузов тебя выдал? – шёпотом спросил Серёжа.
– Не думаю. Если бы выдал, меня бы уже здесь не было. Они копают, но доказательств пока не нашли. Это вопрос времени.
К Улицкому подошёл организатор концерта и они вместе куда-то ушли. Багрянов обнаружил свои стихи на полу. Подняв их, принялся обмахиваться, как веером. От услышанного было душно и жарко.
Он выступал вторым. Читал с выражением, с чувством, проникновенно и вкладывая душу в каждое слово.
Есть на полях моей родины скромные
Сёстры и братья заморских цветов:
Их возрастила весна благовонная
В зелени майской лесов и лугов.
Видят они не теплицы зеркальные,
А небосклона простор голубой,
Видят они не огни, а таинственный
Вечных созвездий узор золотой.
Веет от них красотою стыдливою,
Сердцу и взору родные они
И говорят про давно позабытые
Светлые дни.
Аплодисменты, тишина, и снова чтение.
Блистая, облака лепились
В лазури пламенного дня.
Две розы под окном раскрылись —
Две чаши, полные огня.
В окно, в прохладный сумрак дома,
Глядел зелёный знойный сад,
И сена душная истома
Струила сладкий аромат.
Порою, звучный и тяжёлый,
Высоко в небе грохотал
Громовый гул… Но пели пчёлы,
Звенели мухи – день сиял.
Порою шумно пробегали
Потоки ливней голубых…
Но солнце и лазурь мигали
В зеркально-зыбком блеске их —
И день сиял, и млели розы,
Головки томные клоня,
И улыбалися сквозь слёзы
Очами, полными огня.
Овации были оглушительны, публика не хотела отпускать Сергея, но за ним в очереди числились ещё десять человек, поэтому пришлось уйти со сцены.
Сунув рукопись под мышку, он спускался на первый этаж, когда вдруг увидел пожилую женщину, стоящую возле стопок книг, доходящих до подоконника, и причитающую:
– Горе какое! Ой, горе!
– Что с вами? – спросил Сергей.
– Да грузчик не приехал, а водитель сказал, что не будет это таскать, – пожаловалась гражданка. – Сама-то я столько не дотащу.
– Просто в машину стаскать? – шмыгнув носом, поэт перекатился с пятки на носок.
– Да…
– Так не плачьте, тётенька, я вам помогу, – обаятельно улыбнувшись, Багрянов свернул рукописи и сунул их в карман пиджака, после чего схватил одну стопку и побежал вниз по лестнице.
– Ой, спасибо, милок! Там у крыльца грузовик! – крикнула ему вслед удивлённая женщина.
Бегал Серёжа прытко, возвращался, перепрыгивая через две ступеньки, хватал очередную стопку и тащил в машину. Когда с этим было покончено, он получил три поцелуя в щёки и остался стоять возле зеркала совершенно довольным.
Из восторженного помутнения его выдернул голос Улицкого.
– Может, повеситься?
– Рехнулся? – похлопав Андрея по плечу, он задумчиво добавил: – Поехали ко мне.
