Комната утешения полностью

«Чего только не придумает! – верещит хозяйка, и ее слюна рикошетом отскакивает на мою щеку. – Бред какой! Это же отец ребенка. Он в своей жизни и мухи – и мухи! – не обидел, а вы заявляете, что он причиняет вред своему сыну. Вы, милочка, в своем уме?» От этого высокого истеричного голоса уши закладывает. Я не знаю, на что надеялась, когда пришла сюда. Мне хочется плакать, но не от обиды, а от страха за мальчика, который, кажется, не может рассчитывать ни на кого, кроме меня. Я механически приседаю, как этого требуют правила приличия, и выхожу из комнаты.

– А история, которой я хотел поделиться, вот какая, – продолжает Джепетто. – Мало кто знает, но у меня есть сын. У него выдалось тяжелое детство – слишком много горьких воспоминаний, слишком тяжкий груз для одной хрупкой ранимой души. Раз в какой-то период – может, в три или четыре месяца – он решает оставить позади свою прошлую жизнь и отправиться в путешествие. Он посылает себе письма и открытки с инструкциями, но, отходя от этой таверны, не может ничего вспомнить. Представляете?

Я захожу в спальню к спящим хозяевам, чиркаю спичкой и бросаю ее на пол. Ковер с фамильным гобеленом заходится пламенем. Я бросаюсь на первый этаж, открываю кухонные шкафы с фарфоровой посудой – настоящий фарфор неподвластен времени и сохраняет свои лучшие качества долгие годы – и опрокидываю все на пол. Это наша договоренность: мальчик должен услышать шум и сбежать ко мне по лестнице. Пока моя сытая счастливая прекрасная жизнь разлетается по мраморным плитам с отчаянным звоном, я считаю секунды, отмеряя их тревожным где-он-где-он-где-же-он. Краем глаза я замечаю торт, приготовленный поваром ко дню рождения мальчугана. Я не выдерживаю, бегу обратно в комнату, мне нужно успеть схватить его и убежать, успеть схватить его и убежать, успеть убежать. Я стою на последней ступени, когда понимаю, что что-то пошло не так, что я опоздала, что пламя везде, что мой мальчик по какой-то причине не послушал меня. Я стою на последней ступени, хотя мне пора уносить ноги, и мое сердце с грохотом обваливается.

– Но самое главное, он всегда – слышите? – всегда возвращается ко мне. Мой мальчик, – говорит Джепетто, подходя к нашему столу, и вдруг всем становится совершенно – совершенно – очевидно, что он обращается к Виталису. – С днем рождения.

Кожа на мне становится чужой и начинает гореть – выборочно, очагами. Перед глазами продолжают вставать кадры, которые я не хочу помнить. Я понимаю, что мне срочно нужно уйти. Я не хочу помнить. Я хочу забыть. Я хочу забыть. Я хочу забыть. Я поднимаюсь и пытаюсь быстро и незаметно покинуть таверну. Уже не таясь, бегу через внутренний дворик к трамвайным остановкам, и когда я на секунду притормаживаю, чтобы найти нужное направление, кто-то хватает меня за руку.

– Постой, – говорит Виталис, – пожалуйста, останься. – Он улыбается с такой теплотой, что я не могу заставить себя выдернуть ладонь. – Пожалуйста, не уходи, – продолжает Виталис. – Как тебя зовут?

Я набираю воздуха, чтобы ответить ему хоть что-нибудь, и, когда мои легкие наполняются, вдруг понимаю, что не помню ничего – даже своего имени.

(Количество слов в минуту: неизвестно)

– Мне кажется, я умираю.

Аля уже пару дней ходит по квартире, потирая горло и миндалины, без конца пьет кипяток и не переставая жалуется, что мерзнет. Не понимаю, где она могла подхватить простуду, если на улице не была уже… некоторое время. Сейчас Аля лежит на кровати, как главная drama-queen. Я спрашиваю, что болит.

– Голова огромная и кружится даже лежа, живот болит, все мышцы и кости ломит. Еще горло это дурацкое.

Я подхожу к ней: ноги ледяные, лоб горячий.

У тебя не может быть первый день месячных?

– Хм, вообще рановато.

Проверь.

– Ладно.

Через минуту она возвращается из ванной и кивает:

– Кажется, все-таки не умираю. В смысле умираю, но в нормальном темпе и истекая кровью. Какое облегчение.

Воистину. Надень шерстяные носки, я наполню грелку и согрею воду для чего-нибудь тепленького.

Пока кипит чайник, натираю имбирь на мелкой терке, добавляю его к меду и листьям мяты, перемешиваю все ложкой с длинным ушком. Заливаю горячей водой и несу в комнату:

Держи.

– Ты же знаешь, что Папа говорит. Нельзя мед кипятком заливать.

Окей, в следующий раз сама будешь делать. Зальешь что угодно чем угодно и куда угодно.

– Ты злая. С родителями было прикольнее болеть.

«Нахалка какая», – думаю я.

Сначала пей, потом спи.

– Да не хочу я спать, поболтай со мной.

Ты сама отлично справляешься с болтовней.

– Это намек, что я слишком много разговариваю?

Да какой там намек – прямая констатация.

– Это ты вечно экономишь слова.

Все, проехали. Когда болтаешь, сложнее засыпать.