– Я не знаю зачем. – Слова жалко изрыгаются из глубока, возможно прямо из желудка. Она сейчас заплачет. – Само вырвалось.
Аля смотрит, как я встаю и начинаю ходить по комнате как зверь в плохом зоопарке. Я избегаю угла, где она сидит, чтобы не навредить: мне хочется сшить ее губы толстой просмоленной навощенной нитью, которой пользуются сапожники. Дра́т-ва. Такого с зашитыми губами не скажешь. Вообще ничего не скажешь.
– Ну прости меня. Ты же знаешь, я ничего не могу с собой поделать в такие моменты.
Пауза.
Молчание.
Я иду в ванную, запираюсь, включаю воду. Рассказываю воде все, что у меня накопилось: она умеет бегать быстрее всех на планете. Пусть унесет меня подальше, далеко-далеко отсюда, где есть только слова и нет говорящих зверей. И похоронит в землю.
Аля стоит под дверью. Я не могу видеть и слышать ее. Просто знаю, что она должна быть там.
(Количество слов в минуту: неизвестно)
Мы не дарим друг другу слова уже несколько дней.
Кажется, если мы промолчим еще хоть минуту, с потолка пойдет снег.
Первой не выдерживает Аля:
– Я так больше не могу. Мне тяжело дается с тобой не говорить.
Мне тоже – и она об этом знает.
Разговор застает меня за мытьем зеркала: устраняю брызги, чищу разводы, оставляю ровную гладь. Идеальная картинка чистого нового мира.
Аля обнимает меня сбоку, за талию, кладет щеку мне на плечо, смотрит на нас. Мои волосы всегда чуть длиннее, морщинки – чуть глубже, тело – чуть суше. В остальном мы очень похожи. Helheten är större än bara summan av delarna[4]. Я кладу руку, свободную от тряпки, на ее ладонь:
Аля кивает:
– Да, я тоже не могу перестать об этом думать. Тогда было совсем плохо. Еще хуже, чем сейчас, несмотря на… Ну, ты понимаешь. Сколько мы тогда не говорили? Месяц? Два? Полгода?
– Нет, никакой разницы, конечно. Слов так долго не было. Ни у кого причем. Только Мама без конца читала сказки, чтобы мы все не онемели.
– И у нее получилось.
– Ладно. Может, лучше ты?
#
Пока Аля болтает с Д. по телефону, я думаю о Маме. Возможно, единственным сколько-нибудь светлым воспоминанием того времени, о котором мы с Алей не решаемся говорить друг с дружкой, было как раз то, что Мама читала сказки, и то, что мы – я и Мама – тогда были ближе, чем когда-либо до и после. Я пытаюсь вспомнить, когда последний раз говорила с Мамой по телефону. Кажется, мы довольно много общались при переезде в общежитие на первом курсе университета, когда ей просто необходимо было знать о каждой мелочи нашего новоформирующегося быта: хватает ли денег? разобралась ли я, как варить гречку? не связываемся ли мы со странными типами, которые – не приведи господь – курят и ложатся спать после одиннадцати вечера? приличные ли у нас соседки (а также как их зовут, кем работают их родители и насколько они успешны академически – она так и говорила: «успешны академически»)? Все промахи записывались на мой счет, вся похвала доставалась Але. Но Самым Главным Вопросом ко мне было, конечно, насколько хорошо я забочусь об Але и насколько бережный ежедневный диалог с собой мы ведем. Маму интересовало гораздо меньше (если интересовало вообще), насколько хорошо я забочусь о себе и насколько бережно Аля относится ко мне. Если она об этом и задумывалась, то мне никогда не сообщала. Ну и ладно. Я повторяла себе это «ладно» тогда и повторяю сейчас – это моя мантра, мой слоган, мое заклинание… Хотя, в общем, наверное, неважно, что именно я себе повторяю. Ведь в конечном счете я смогла сделать так, чтобы денег хватало, гречка была съедобной, а Аля относительно хорошо себя чувствовала.
Я смотрю, как Аля молчит, стоя с прижатым к уху телефоном у окна, упираясь правой рукой в подоконник, хмурится и тут же, отняв руку от белой пластиковой (и, надо признаться, немного пыльной) пластины начинает разглаживать брови. Могу поспорить, в ее голове тоже звучит голос Мамы, которая в таких случаях всегда говорит: «Ты чего хмуришься, птичка, не надо, морщины раньше времени пойдут».