Я думаю, что Аля сейчас очень похожа на Маму в молодости, до того как все полетело в тартарары. Вообще-то они – Аля и Мама – всегда похожи, внешне и поведенчески, но сейчас это заметно особенно хорошо. Я думаю, может быть, все-таки дело во мне. Может быть, было там, на самом темном дне, что-то, в чем я могла поступить по-другому, – но что именно, это большой вопрос – темная точка под разомкнутой петлей, похожей на рукоять трости, – перевернутый рыболовный крючок – сломанный карабин троса-страховки, спрятанный в тени этого самого дна, и никакого проблеска света там нет. Будь что-нибудь по-другому возможно – и, возможно, Маме не пришлось бы брать все в свои руки, становиться такой невыносимо контролирующей, справляться об Алином самочувствии, изобретая новые поводы и формулировки. Может быть, тогда Мама иногда – хоть изредка – спрашивала бы и меня о том, как идут мои дела, как мое самочувствие, придумывала бы новые слова и поводы, искала пути, чтобы одни и те же вопросы звучали по-разному, но весили и имели вкус одного и того же смысла, – а мне не пришлось бы примерять, пересказывать или придумывать сказки, выслушивать Алины жалобы или просьбы, следить, чтобы она не смотрела в окно дольше, чем того требует плотность стекла или позвонков, и чтобы она вовремя ела, пила, спала и хоть как-нибудь училась заботиться о себе. Но, так или иначе, есть вещи, о которых я не хочу не то что говорить – просто вспоминать.
Я замечаю, что Аля положила трубку, подошла ко мне и хочет сказать что-то, только в тот момент, когда она щелкает пальцами перед моими глазами.
Я вздрагиваю.
– Эй. Ты чего?
Я ничего не отвечаю.
– Залипла?
Я мотаю головой даже скорее не с целью выразить отрицание, а чтобы не вовлекаться в непрошеные мысли, от которых неприятно пахнет исповедальным самокопанием и ностальгической жестокостью. Вопросительный тон Али иногда любознательный, иногда требовательный, иногда она в такие моменты опять становится похожа на Маму с ее заботой, свернутой в папиросную бумагу вопросительных знаков и зажатой между губами и голосовыми связками под определенным давлением. Я похожу на Маму лишь в том, что умело ухожу от вопросов вопросами, оставляя ответы в ящике для белья с пятнами, которые нельзя отстирать.
Я спрашиваю это не с целью сменить тему, а потому что сейчас мне правда интересно.
– Ну так, – говорит Аля, сменив тон на деловитый и открывая дверцу холодильника. – Он все еще страшно обижен, но свет в конце тоннеля есть.
– Он лезет не в свое дело. – Дверца холодильника захлопывается. – Есть вещи, о которых я не хочу не то что говорить – просто вспоминать.
В такие моменты Аля гораздо сильнее похожа на Маму, чем Мама похожа на Алю, и тогда можно видеть разницу между ними, которую каждая из них все время пытается сохранить и преодолеть.
Сделал ли Д. что-то не так?
Совершил ли ошибку?
Неправильно сварил гречку?
Я ни о чем не спрашиваю.
Нет, я – пока? – сейчас? – не могу.
(Количество слов в минуту: неизвестно)
– Лучше.
Аля сидит за кухонным столом и смотрит в окно. Я стою в проеме двери.
Сегодня она в первый раз за N/A вышла на улицу. Купила сигарет, покурила на детской площадке у дома. Зожники скажут – какой кошмар. Я говорю «если помогает, то ладно». По правде сказать, курение на детской площадке должно быть отдельным грехом. Как профессиональная грешница, я знаю, о чем говорю.