Комната утешения полностью

Этот момент, в котором мы застряли сейчас, – петля бесконечного повторения – кажется безосновательно неправильным и поломанным еще до первого поворота. Время остановилось, и предметы, лица, ткани стали восковыми, пугающе ненастоящими в своем предсмертном (или смертельном? смертоносном? предвечном?) великолепии. Как на натюрморте, само название которого говорит за себя: мертвая природа, замершая, остановившаяся жизнь. Надоедливое ВСЕГДА превращается в СЛИШКОМ РАНО и СЛИШКОМ ПОЗДНО в один и тот же момент. Быть может, поэтому у нас есть время что-то сделать. Быть может, поэтому мы заводим будильник каждый вечер и поднимаем руку каждое утро (как бы ни хотелось оставить ее лежащей),

выглядываем в окно,

глотаем непрожеванные слова,

пальцами придерживаем губы, чтобы оставить при себе своих монстров,

ловим буквы, чтобы сложить их в доброе-ласковое,

если не получается, стараемся не отчаиваться,

хотя кому я вру, мы уже в полном отчаянии,

мы говорим (кто-то из нас говорит):

я пыталась очень много раз,

я пыталась очень много два,

но ничего не получилось.

Пока ничего не происходит,

мы ждем темных ночей, чтобы увидеть Небесное сияние,

которое расскажет нам наконец, как дальше быть.

Небо станет крошить cлова, и мы будем стоять без зонта, ловить их на язык,

как снежинки, как крошку медовика, как поцелуи перед разлукой.

Аля, – говорю я, – расскажи мне что-нибудь. Ч-т-о у-г-о-д-н-о.

Аля молчит.

Я чувствую, как слова, державшие нас клеем, подходят к критической точке истечения срока годности. Время распада условной словесной единицы невозможно сосчитать: слишком много побочных переменных. Люди условились, что сами по себе слова вечны, но даже дошкольнику понятно, что если конструктор собирается, то каждую из деталей можно (и – часто – нужно) отсоединить.

Аля молчит.

Я думаю, она уснула.

Я боюсь повернуть голову и увидеть, что она просто не хочет говорить со мной.

Я продолжаю молчать.

Аля продолжает молчать.

Что бы ни случилось потом, мы сделаем вид, что ничего не произошло.

Список покупок на мятом листке, завалившийся за тумбочку и найденный при попытке убраться

1. Ряженка.

2. Фрукты (яблоки, груши, ягоды заморож.?) ОБЛЕПИХА!

3. Овощи (огурцы, перец, лук, помидоры) + трава (укроп/рук(к)ола).

4. Пшенка.

5. Кленовый сироп.

6. ЛИМОН!!!

7. Хумус.

8. Пряники.

(Количество слов в минуту: неизвестно)

Сказки не складываются.

Буквам тяжело идти.

Мы сидим на кровати.

– Давай поиграем? – говорит Аля.

Поворачиваю голову: у источника звука лицо отличницы, решившей задачку.

– Я буду начинать, а ты – продолжать. Сказки без серединки, только с началом и концом.

Резкий выдох, улыбка на правую сторону, кивок.

– Если бы сон забыли поставить на ночь в холодильник…

…он бы протух, потек, и его бы пришлось выбросить.

– Оке-ей. Если эмоцию сообщают как факт, то…

…она гибнет.

– Если постоянно снятся кошмары, нужно…

…подружиться с ними, пожалеть их, проснуться со слезами в обнимку.

– Если у тебя есть ожидание ответа, то…

…лучше не спрашивать.

– Если все изменится и никогда не будет как раньше…

…это значит, что все вернется и будет как было.

– В этом мире все должно быть по любви. А не по…

…«в следующий раз постараешься лучше, ничтожество».

– А если раз и навсегда разобраться, что зря, а что – нет?

Не придется вечно доказывать, что ты существуешь.

Мы ходим по кромке, не говорим ничего конкретного, прячемся за описаниями и сравнениями, и каждая из нас то ли в самом деле понимает, что другая имеет в виду, то ли умело делает вид. Возможно, все, что мы безуспешно пытаемся донести друг до друга, – это простое и страшное Я БОЮСЬ, ЧТО ОДНАЖДЫ ТЫ УВИДИШЬ МЕНЯ ЦЕЛИКОМ И ТОГДА ОТКАЖЕШЬСЯ ОТ МЕНЯ. Возможно, это то, что пытаюсь донести до Али я, то, что я никогда не призна́ю и не открою: из нас двоих я – чудовище, и если есть кто-либо в этом мире, ради кого я готова становиться лучше, – это Аля. Об этом не хочется думать в хорошие дни, об этом не получается не думать в плохие. Я сочиняю ответы на ее вопросы, загораживая течением игры свои:

Могу ли я смело говорить про утро, если не знаю, наступит ли оно для меня?

Могу ли я читать твои письма, если не знаю, для кого они были написаны?

Могу ли я не говорить «не хочу, чтобы ты поскорее ушла», потому что это очевидно?