Комната утешения полностью

Не могу, конечно. Я вообще ничего тебе не запрещаю: делай что хочешь.

– Только почему-то, когда я делаю то, что хочу, ты вечно сидишь с недовольным лицом.

Я кусаю щеку изнутри: не время ронять что-то лишнее и гадкое.

– Вот да, именно с этим вот выражением.

Я встаю, чтобы достать из холодильника несколько морковок,

чтобы достать из кухонного шкафчика нож и терку,

чтобы занять руки делом.

Я встаю, чтобы отвернуться и чтобы Аля не видела моего лица.

– Почему ты постоянно уходишь? Скажи что-нибудь.

Аля встает сбоку. Близко-близко: руку протяни – и ткнешь в руки, ребра, живот, пройдешь сквозь и дотянешься до позвоночника.

– Это ты придумала сидеть в замкнутом пространстве, а теперь бегаешь от меня и молчишь.

Мне хочется ее оттолкнуть, чтобы она немедленно прекратила. Но я продолжаю тереть морковь и терять безмятежность. Аля продолжает говорить.

– Это была твоя идея – переждать здесь, «пока снаружи не станет лучше». Лучше не становится. И вряд ли станет в скором времени. А я устала.

Аля, дружочек, не начинай. Не надо.

– Да нет же, надо. Скажи мне, о чем ты думаешь? Что у тебя в голове? Скажи уже хоть что-нибудь. Что угодно.

Мое сердце мечется мотыльком – бьется где-то в горле, где-то в животе, замирает выжидающе.

Мои руки останавливаются на секунду вместе с ним.

– Не хочешь? Давай я начну. Я тебе не зверушка сидеть здесь вечность на привязи.

Думаю, если бы нас связывала нить или веревка, Аля бы сейчас разрезала ее чем-нибудь острым. Без паники, без истерики, без драмы: спокойный и будто бы продуманный шаг.

– Иногда в стремлении владеть всеми моими действиями ты становишься одержимой. Это не забота, это уже мания собственника какая-то.

Я упираю ладони в столешницу.

Несуществующие настенные часы отсчитывают неслучившиеся секунды.

– Даже теперь ничего не скажешь?

Аля выглядит разочарованной. Я не могу позволить ей эту роскошь – окончательно признать меня пустым местом. Я заставляю себя сделать строгое лицо, судорожно ищу слова, притворяюсь взрослой – выходит как в лихорадке.

Я удивлена, что такое нужно проговаривать и что об этом нужно напоминать. Мы были поражены новостями и тем, что люди готовы открыто убивать таких же, как они, – словом, делом, оружием. Просто так. Тебя парализовало от страха. Поэтому мы решили ограничить внешние контакты и взять время, чтобы прийти в себя.

– Но мне больше не страшно. – Аля делает паузу: колеблется, стоит ли продолжать фразу. Решается довести начатое признание до конца: – Мне скучно.

Маленькая дурочка, – думаю я, но не озвучиваю: слова перегораживают трахею.

– Ну правда. Прости. Я не могу больше оставаться дома, молча листать ленту новостей, где каждая строка из общего потока измеряется кубическими литрами и квадратными метрами слез. Мне нужно что-то еще. Возможно, кто-то еще.

От ее слов моя кожа из человечьей делается гусиной.

Ты не можешь закрыть глаза на все, что происходит, и жить дальше, как будто ничего не произошло.

– Да я и не собираюсь закрывать. Но вот сколько мы сидим? Сейчас конец мая – три полных месяца вычеркнуты из жизни. Наше время сейчас, хотим мы этого или нет.

Ты просто невозможная. Так нельзя. Это исключено.

– Не ты ли только что говорила, что я вольна делать все, что хочу?

Я долго смотрю Але в глаза.

Это не игра в гляделки, это – схватка.

В моих руках из оружия только бессилие и отчаяние.

Перед тем как Аля отводит взгляд, я замечаю, что морщинки на ее лице граничат с веснушками.

Первое, что я могу произнести, – хватаю слова трясущимися руками и наделяю их звуком с помощью дрожащего голоса – это:

Так что там мы решили, сладкий морковный салат?

– Ага. Морковь с песком. Деда это так называл, – говорит Аля вбок, не глядя на меня.

Каждое ее слово пикирует в меня хищной птицей.

0 (ничтоже)

И҆ речѐ бг҃ъ: да бγ́детъ свѣ́тъ. И҆ бы́сть свѣ́тъ. И҆ ви́дѣ бг҃ъ свѣ́тъ, ꙗ҆́кѡ добро̀, и҆ разлγчѝ бг҃ъ междγ̀ свѣ́томъ и҆ междγ̀ тьмо́ю. И҆ наречѐ бг҃ъ свѣ́тъ де́нь, а҆ тьмγ̀ наречѐ но́щь.