Он снимает маленькие металлические капсулы с их лапок, кладет в карман и просит меня рассказать что-нибудь о себе. Я говорю, что мои родители погибли в аварии, и я уехала, потому что у меня больше ничего не осталось. Я лаконична, а он не требует вдаваться в подробности. Он рассказывает о своей семье, о разрушенной бомбами деревне, от которой остались только пепел и воспоминания. Он говорит об Испании так, будто она мне чужая. Мне это нравится. В его словах гордо реет наш флаг. Рафаэль загорается, погружаясь в воспоминания, чтобы оживить свой рассказ, и невольно ранит меня, ведь это и мои воспоминания тоже. Он рассказывает, как до войны работал стекольщиком, как тепло общался с заказчиками, как они помогали друг другу. Он рассказывает, как работает стекольщиком сейчас, о глупых требованиях и грубости французов. Он хотел бы весь день играть на гитаре и писать стихи, но нужно ведь что-то есть.
Он говорит мне не всё. Я чувствую. И его частые паузы это подтверждают. Как я могу его винить, если сама закутана в покрывало лжи? Продолжая говорить, он берет гитару. И я уже не слышу слов. Он бездумно перебирает струны, и в каждом аккорде я слышу всё, от чего пытаюсь отвернуться. То, чего мне не хватает, отчаянно не хватает – моих близких, мою страну, всю ту жизнь, которой больше нет. Я не хочу слышать эту музыку, я ничем не могу помочь той маленькой девочке, которой я была, только похоронить ее на время, чтобы выжить самой.
Я подхожу и прижимаю рукой струны, чтобы заставить их замолчать, прежде чем слеза упадет с моих ресниц. Рафаэль принимает этот жест за приглашение к поцелую. Самое чудесное недоразумение, самая удивительная и нежная случайность, которую подарила мне жизнь. Я не сопротивляюсь, я отдаюсь ему, дарю всю себя. Я сдаюсь в плен его поцелуям, его ласкам, всему его существу, обволакивающему меня, как шелк. Это не похоже на первый секс. Скорее на танец, который наши тела разучивали часами, чтобы достичь такой плавности.
Однако наш танец рождается по мере того, как мы привыкаем к прикосновениям друг друга, медленно, чутко, в самой сакральной и мистической глубине наслаждения. Мы путешествуем внутри наших тел, следуя за собственными ощущениями и за ощущениями другого. Этот безмолвный диалог, прерываемый нашими дикими короткими вздохами, полон библейской чистоты. Содержание не очень благочестивое, это уж точно, ну и прекрасно! Но разве хоть какой-нибудь жест может быть непристойным, если его направляют любовь и доверие к тому, чего мы оба хотим? Конечно, я хочу ему понравиться. Но прежде всего я – зритель. Наблюдаю за тем, что преображается во мне, удивленная, жаждущая узнать больше. Я не просто стараюсь доставить ему удовольствие, я занята и своим пробуждающимся наслаждением. Вот почему тот первый раз был так прекрасен.
Когда на следующее утро я открываю глаза, Рафаэль сидит рядом и с нежностью смотрит на меня. Кастрюлька с кофе уже дымится на плитке, кусок хлеба поджаривается на сковороде. Мысль о том, что я, не задумываясь, последовала за этим мужчиной и так быстро отдалась ему, мелькает в моей голове. Но задерживается там не дольше чем на две секунды. Что-то во мне прекрасно понимает, что я здесь делаю. Что-то во всем происходящем кажется совершенно естественным.
Его губы на вкус как лакрица. Рафаэль нервничает, поэтому постоянно жует лакричные палочки. Когда они заканчиваются и у него, и у калабрийца с первого этажа, он переключается на веточки дикого фенхеля, которые собирает, когда мы гуляем в Ботаническом саду. Рафаэль знает почти всех испанцев в городе. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть румянец, когда он говорит обо мне красивые слова, которых я, вообще-то, понимать не должна. Да и понимаю я не все. Иногда он говорит, что я – его свобода, что я – легкие, которые Бог послал ему, чтобы он наконец смог дышать, что я – глаза, которыми он теперь видит, что мир, возможно, не так уж безнадежен. А вот для меня все наоборот. С тех пор как я стала Жозефиной Блан, все изменилось, человечество кажется мне еще более отвратительным. Любовь к Рафаэлю ничего не меняет. Со мной вежливы в магазинах, я легко нашла работу – перешиваю одежду, и платят неплохо, но я слышу, что люди на самом деле думают об иммигрантах. Я слушаю эту чушь и киваю с понимающим видом. Я киплю, вот-вот выплеснусь через край, но все чувства остаются внутри, и я захлебываюсь. То, что они говорят, – неправда. Это несправедливо. Но высказать, что я думаю, – значит выдать себя. У меня теперь есть свобода жить, но свободу слова я потеряла вместе с прежней личностью. Я зажата в тисках. Нужно освободиться, пока я не взорвалась. Рафаэль должен знать. Я тоже хочу все знать. Хватит с меня романтических секретов. Я хочу, чтобы мы были открыты друг другу. Хочу становиться Ритой, входя в комнату, где мы с Рафаэлем живем уже десять месяцев. И вновь становиться Жозефиной, переступая порог и выходя к миру, который ждет снаружи. Возможно, это и есть правильный выбор.
