Пока я описывала Пепиту, ты, наверное, представила себе красивую женщину,
Я завоевала ее доверие, открыв ей сердце, мысли, чувства. Я согласилась на это без колебаний, и тогда волчица подпихнула меня лапами к себе, в тепло, к другим детенышам, как будто мы были одной крови. Наверное, и она уже начинает беспокоиться. А может, и нет. Ждет ли она, чтобы я была сильной, или хочет, чтобы я разделила с ней свою тревогу? Я полна сомнений и не иду к ней. Если бы ей было что-то известно, я бы тоже знала, Пепита не оставила бы меня без новостей.
Сегодня четверг. Четверг и пятница – самые длинные дни недели, потому что у меня выходные. Еще три с половиной недели назад я обожала эти два дня. Во вторник начинала считать часы, всю среду была как на иголках, а к семи вечера превращалась в извергающийся вулкан. От мысли о том, что я увижу Рафаэля и шестьдесят часов мы с ним будем почти неразлучны, я возносилась на седьмое небо. Даже если он уходил, я с радостью ждала его возвращения, наряжалась, готовила для него; мое воображение довершало остальное. Рафаэль всегда встречал мои усилия с энтузиазмом, мои наряды – с желанием, и это заставляло меня воспламеняться от любого пустяка.
Теперь мой мир перевернулся. Каждый вторник я опасаюсь приближения среды, а от нее рукой подать до полных тревоги четверга и пятницы. Эти два дня я провожу почти в полном одиночестве – наедине со своими страхами, сидя на подоконнике, глядя на улицу. Настенные часы – мои судьи. Навязчивые мысли – мои часовые.
Дни тянутся медленно. Я нашла свой ритм в их парализующей неторопливости. Каждое утро, выходя из дома, я останавливаюсь, чтобы свистнуть. Ульрих выглядывает из окна и качает головой. Потом захожу к Пепите, она угощает меня кофе, делится газетами –
Тем вечером я возвращаюсь поздно. Я согласилась поработать до десяти, ведь дома меня никто не ждет. Я часто так делаю, с тех пор как Рафаэль уехал. Мои сбережения увеличиваются на глазах, но мне трудно этому радоваться. Когда Рафаэль вернется, хочу поехать с ним к морю. Возможно, уже накопилось достаточно, чтобы купить купальники и провести три ночи в отеле с полным пансионом. Может быть, хватит даже на билеты на поезд. И еще на ткань, чтобы сшить себе платье. Я знаю – едва открыв дверь, он станет пожирать меня глазами. Подойдет ко мне, сдерживая почти животное желание, и оно превратится в плащ нежности, которым он сразу окутает меня.
Наступил вечер, холодно, но меня согревают мои мысли и планы. Вчера я наконец набралась смелости и сказала Пепите, что умираю от тревоги, и она успокоила меня. Ей самой как-то пришлось три недели просидеть в норе, прятаться от облавы, питаясь ягодами и червями. Так что, сама понимаешь, полтора месяца – не повод для тревоги. Пепита лжет мне, но я этого не вижу. Она, как и я, парализована страхом. Ей известно, что третий отряд обнаружен, их укрытие сожжено, и никто не знает, что с партизанами – арестованы, казнены или кому-то удалось бежать.
Смотри-ка, уже воскресенье, возможно, завтра мне достанется подпольная газета, можно будет почитать, Пепита, должно быть, уже отправилась за ней. Внезапно пронзительный крик заставляет меня вынырнуть из моих мыслей. Я узнаю голос и бросаюсь на главную улицу. Пепита. Я распахиваю дверь сарая, где по средам у нас танцы для иммигрантов. Все здесь. Слышно только ветер снаружи, и в глубине хрипло стонут два голоса. Все, кто живет в нашем доме, соседи, все испанцы нашего квартала обступили Пепиту и жену Мигеля. Я вхожу, Ульрих бросается ко мне.
Пепита, рыдая, кричит:
–
Все происходящее кажется трагичным и в то же время нереальным. Я хочу остановить время, чтобы Ульрих никогда не дошел до меня. Пусть пятнадцать метров, которые нас разделяют, тянутся бесконечно и я никогда не услышу то, что он сейчас скажет.
– Рита. Все кончено.
