Третья ночь без сна. Я открываю для себя прекрасные строки, которые Рафаэль написал о нас в своей тетради со стихами. Судя по последним страницам, он мечтает о прекрасном будущем для нас! Он полон оптимизма и готов на все, чтобы это будущее стало явью. Я думаю, он сумасшедший, и мне это нравится. Стремись к невозможному, и достигнешь хотя бы чудесного. Я смотрю, как шпиль базилики Сен-Сернен пронзает облака, и меня вдруг пронзает тревога. Я вспоминаю наш дом. Вспоминаю соседей, которые ушли на войну и не вернулись. Никто из них не был похож на Рафаэля, сравнивать нельзя, но я все равно думаю об этом. Когда нет новостей, ты быстро начинаешь сходить с ума от тревоги. Я знаю, что не должна волноваться: дорога длинная, поезда ходят редко, – но тоска лишает меня способности рассуждать разумно. Как пуста моя оболочка, когда Рафаэль не наполняет ее любовью и энергией!
С ним все кажется возможным. Я снова мечтаю. Раньше это было одним из моих любимых занятий: сидеть на скамейке, смотреть на прохожих и убаюкивать себя фантазиями. С тех пор как я покинула Испанию, я больше этого не делаю. Часть меня так и осталась там. Мечтательная и легкомысленная девочка, какой я была, не последовала за мной. Должно быть, потерялась где-то в Пиренеях. Я оставила ее с тем сожалением, которое чувствуешь иногда, разрывая отношения. Без объяснений, просто потому что я знала: сохранить ее в живых – значит сохранить боль. Пришлось выбирать.
Когда я рядом с Пепитой, матерью Рафаэля, то иногда вновь вижу ту девочку. Пепита догадывается о ней, чувствует ее присутствие, лелеет и тем самым воскрешает ее. Мне нравится, когда своими расспросами она заставляет ее вернуться, жалеет ее и обнимает меня так сильно, что я задыхаюсь, и долго – после того как заставит облиться слезами. Между мягкостью Пепиты и ее боевым прошлым лежит целый мир. Эта
Наша первая встреча с Пепитой произошла как раз на лестничной площадке. Всего два месяца назад, но кажется, что это было так давно. Рафаэль только что ушел, и, услышав стук, я бросилась к двери – подумала, что он что-то забыл. В ночной рубашке, с чашкой кофе в руке и растрепанными волосами, я оказалась лицом к лицу с Пепитой и растерянно смотрела на нее, пока она вопила:
Сразу стало ясно, что я с ее сыном не только кофе пью. Сразу стало ясно, откуда у Рафаэля его темно-зеленые глаза. Она просканировала меня с головы до ног и с ног до головы, а потом я протянула руку и открыла рот, чтобы прервать это представление.
– Жозефина. Очень приятно.
– Жозефина? Пф-ф-ф…
Никто еще не сомневался в подлинности моего французского маскировочного костюмчика. Да еще с таким чувством превосходства, с такой бесцеремонностью! И я решилась снять маску – в тот же вечер я поговорила с Рафаэлем, и он признался, что никогда не верил моему маскараду. Если мать хочет защитить сына, ей достаточно произнести одну фразу, и все происходит как по волшебству. Она развязала мне язык – вероятно, чтобы и Рафаэль все узнал. И надо признать, у меня гора свалилась с плеч.
Во время второй нашей встречи я сказала, что меня зовут Рита. Она понимающе улыбнулась и увела на кухню – на допрос, на исповедь, на сеанс психоанализа, который она провела с таким мастерством. Она снова изучала меня, разглядывала, разбирала на части, но, обнаружив общее с моими близкими и нашей историей, быстро прониклась ко мне искренними чувствами. Я изливала душу до тех пор, пока уже нечего было говорить, пока я наконец не опомнилась – наверное, помогла грушевая наливка, которую я вежливо пила, а Пепита все подливала и подливала. На нее саму алкоголь, казалось, не действовал вовсе.
