Еще два бокала, и я уже плохо понимаю, что готовлю, да мне, в общем, и все равно. Я все с большей готовностью смеюсь над словами Майселя, наконец отпускаю себя, чтобы насладиться моментом. Ни вчера, ни завтра больше не существует. Майсель проходит у меня за спиной, и вдруг хватает меня за бедра и стискивает их. Я не отталкиваю его. Он поднимает руки к моей груди. Мое дыхание учащается, становится прерывистым. Я не прикасаюсь к нему. Я кукла, но не тряпичная, не безвольно повисшая в его руках, нет, скорее, незаметно поддающаяся. Мои руки ведут себя примерно, но вся моя кожа жаждет продолжения. Майсель прижимается ко мне, и ягодицами сквозь одежду я чувствую его эрекцию. Его речь груба. Все происходит очень быстро, по-звериному, но не бесконтрольно. Эта обузданная грубость для меня нова, но мне нравится чувство безопасности, которое она дает. Нравится подчиняться.
Майсель жаждет увидеть мое наслаждение, и это приносит мне чувство покоя. Его желание видеть, как я теряю контроль над собой, означает, что он не так-то прост. Он понял, что мне нужно, почти сразу после того, как я сама это осознала, и теперь кажется мне более глубоким, более проницательным.
Уже неделя, как я здесь, но о том, зачем я приехала, до сих пор не сказано ни слова. Целуемся мы, только когда занимаемся сексом. Майсель куда-то уходит, возвращается, я не задаю вопросов. Он нападает, я подчиняюсь, иногда с наслаждением, иногда против воли, все из-за моего желания находиться в чьих-то объятиях.
Закончив домашние дела, я брожу по улицам, пока ноги меня держат. Ни о чем не думаю. Разглядываю мир вокруг. Растворяюсь в мыслях и движении. Для меня, как и для многих иммигрантов, для всех, кто не здесь и не там, само путешествие становится домом, так же как и язык. Движение для меня – это якорь. Слышать испанскую речь, говорить по-испански… Я как будто вновь слышу мелодию моей первой колыбельной. Будто снова становлюсь ребенком, которым была, приближаюсь к той, кто я на самом деле. Кем была, пока жизнь не перемолола меня.
Я хотела бы влюбиться в Майселя, просто чтобы снова почувствовать себя наполненной. Но этого не случится, я знаю. Уже несколько дней мое тело, вновь обретающее голос, напоминает мне, что оно было и колыбелью. Во мне просыпается потребность вновь прикасаться к коже моей маленькой Кали. Энергия, которая наполняет меня с тех пор, как я вызвала призрак Рафаэля, направляет меня только к одной цели – вернуться и посвятить себя дочери.
Майсель сегодня утром странный. Я стираю белье на мостках напротив его дома, он направляется ко мне, и я вдруг чувствую беспокойство. Вдалеке за его спиной бесшумно тянется похоронная процессия. Она кажется бесконечной. Майсель смущает меня настолько, что, видя его таким радостно-мрачным, мое тело, а вслед за ним и сердце наполняются тревогой.
Я спрашиваю, что происходит. Он указывает пальцем на процессию и велит мне сесть. Он говорит, что в этом гробу старшая дочь генерала, который казнил Рафаэля. Один из активистов убил ее. Изнасиловал и убил. В понедельник. Он переходит к подробностям и, кажется, получает от этого удовольствие. Он пугает меня. Пытать подростка, чтобы отомстить генералу? И что? Он не видит в этом проблемы. Он говорит, что Пепита будет счастлива, но придется придумать какую-то историю, чтобы она думала, что это мы отомстили.
Я и так почти не знаю, за что держаться, и эта внезапная жестокость
Мне хочется умереть. Снова. Я ищу выход, но вокруг только мрак. Я смотрю, как процессия удаляется, уползает, словно армия скорпионов, лишившихся яда. Моя боль не утихает. Наоборот. Я потеряна. Я хочу, чтобы Кали никогда не узнала об этом мире, я рада, что Хуану не придется иметь с ним дело. Я задаюсь вопросом, приходилось ли убивать моим родителям.
Я не стану одной из них. Я принимаю решение, что, сколько ни проживу, человек всегда будет оставаться для меня человеком. Так я к любому и буду относиться. А еще я точно знаю, где находится существо, которому я нужна больше всего. Битва за ее счастье станет моим главным сражением.
Я уезжаю на следующий день, я возвращаюсь к дочери. Она единственная, кому я могу доверять. Единственная, ради кого хочется двигаться вперед. Все остальные сошли с ума.
Барометр из эмали, прибитый к фасаду дома, разбивается вдребезги. Как и я. Кажется, он захотел покинуть слишком хлипкие стены. Барометр «Мартини» показывает не только атмосферное давление, но и погоду в доме, уровень счастья. Он показывает, что я все сделала неправильно. Он сообщает, что мой отъезд вызвал землетрясение, и все, что еще хоть как-то держалось, вот-вот обрушится.
