Кали с восторгом распахивает передо мной дверь. Я умираю от желания задушить ее поцелуями. Она стала хозяйкой дома, настоящей маленькой женщиной. Мое отсутствие заставило нас поменяться ролями, и я сожалею об этом. Вдалеке я слышу звук швейной машинки Андре, сухой и лишенный эмоций, как и он сам. Этот звук сообщает мне о том, с какой непреклонной суровостью он будет ко мне относиться.
Завтра Кали исполняется четыре года, я пропустила восьмую часть ее жизни. Это много. Моя дочь разговаривает с бойкостью, удивительной для ее возраста. Она обладает природным умом и уже весьма стройным мышлением. Столько всего ускользает от меня, когда я ее слушаю. Я должна радоваться, что ребенок, которого я вижу перед собой, не подавлен и не угрюм. Но я страдаю, как будто у меня что-то отняли.
– Я хочу стать палеонтологом, пилотом и балериной. Я знаю, работать придется очень много. Но я не боюсь. У меня будет много детей. И я их никогда не оставлю.
За словом она в карман не лезет. Я чувствую, что стала еще дальше от нее, чем когда была в Мадриде. Внутри меня плавятся гордость, печаль и радость.
– Если ты моя мама, почему в школе говорят, что мамы у меня больше нет? Мама всегда сообщает, где она. Раньше ты была моей мамой, когда ты уехала с Хуаном, то все время писала мне. Помнишь Хуана? Его ты тоже оставила, а я каждый вечер хожу к нему на кладбище. Иногда тетя не хочет идти, но в конце концов всегда соглашается. Теперь она моя мама.
Я начинаю безмолвное покаяние. О, это чувство вины! Вот в чем еще мы отлично преуспели, но это лишь заставляет нас терять время. Избавься от этой нашей особенности,
Постепенно, выбиваясь из сил, шаг за шагом, я возвращаю себе любовь дочери.
– Ты права, дорогая, но, смотри, я не пропустила ни одного твоего дня рождения. Завтра, как и каждый год, я испеку тебе торт, какой ты сама придумаешь перед сном, – говорю я с притворной веселостью.
– Как и каждый год? Неужели? А я не помню, – холодно отвечает она.
И молчит. Я стискиваю зубы. Она продолжает более легко:
– Ты не пропустила мой день рождения, но пропустила день рождения Меричель, день рождения тети, и еще день, когда нам пришлось ночевать у Мадрины из-за наводнения…
Она снова задумывается.
– Ты пропустила, когда я поехала на велосипеде без маленьких колес. И когда папа порезал палец. Ты пропустила весенний бал, праздник вишен, летний бал, праздник урожая… И когда учительница упала перед школой. Я сделала на ее гипсе рисунок. У меня получилось лучше всех в классе. Но она все равно наказала меня за то, что я толкнула Аму в столовой.
Она смотрит на свои ладони – все пальцы разогнуты[73]. Она хмурится. Поднимает голову и смотрит на меня.
– Ты знаешь мою учительницу? Я ее ненавижу.
Сколько мыслей кипит у нее в голове! Утешает, что они мелькают с бешеной скоростью.
– Конечно, я ее знаю. Помню, Мадрина боялась, что она будет строга к тебе, и, чтобы задобрить ее, мы собрали миндаль, и утром в первый школьный день ты его ей вручила. Когда я пришла за тобой, мы попробовали орехи, оставшиеся у меня карманах, и они оказались такими горькими, что мы плевались, корча страшные рожи. По дороге домой мы хохотали как сумасшедшие. Ну что, вспомнила?
– Нет.
Она стоит передо мной и, осознавая свою власть, предельно строга. Тем не менее я чувствую первую трещину. Воспоминание вызывает в ней нежность, я вижу, что-то мелькает в ее глазах. Она воздвигла вокруг себя стену, чтобы не страдать, она защищается от той, кто подарила ей жизнь и должна защищать ее, но нарушила слово. Нам понадобится время. Я держусь. Мне тяжело. Но я не показываю этого. Скоро она узнает, что иногда боль бывает так сильна, что ты ничего не можешь дать даже самому дорогому на свете существу. Но мои объяснения подождут.
– Ну что же… Значит, придется создавать новые воспоминания, раз эти из твоей памяти ушли. Хорошая новость в том, что у нас на это целая жизнь! Ну, почти…
Кали смотрит на меня с настороженным любопытством. Держит меня на расстоянии, равнодушная к порывам материнской любви. Когда я приседаю, чтобы взять ее за руку, она отступает и убирает ее, скрывается в своем панцире. Я думаю о пословице: «
Каждое утро я спешу надеть доспехи завоевателя и приступить к битве с жутким чувством беспомощности. День и ночь я тоскую по тем нескольким часам, когда вдруг становлюсь для Кали живой. Она ходит в школу, поэтому в будни нам мало удается побыть вместе. Сорок минут утром, сорок пять – в обед и три часа вечером. Это очень мало. И даже если прибавить к ним домашние дела и семь часов на сон, остается слишком много времени для размышлений…
Леонора и Кармен достаточно снисходительны ко мне, но местные сплетницы поливают меня грязью. Я вижу на их лицах презрение.
