— Тогда начали, — торопил его паладин, приняв боевую стойку и сжав пальцы покрепче, — Правый зовут Бэйтс, в честь старшего брата, а левый Куэдис в честь среднего брата, — знакомил Эйверь соперника со своими кулаками, — И они будут последним, что ты в своей жизни увидишь, — обещал он.
— Моё превосходительство, Адмирал Лейтред, гроза морей, главарь пиратов, — снял он с тёмных длинных волос свою шляпу с пером и низко поклонился, после чего водрузил её обратно на красивые, но в свете последних событий затяжной осады не слишком ухоженные волосы, — Как интересно, а в честь кого ты называешь…
— Да заглохни ты уже и доставая свою саблю! — рявкнул Эйверь, не дав тому договорить и отпустить очередную вульгарную шуточку, направившись на соперника.
Сейчас на нём осталась белая хлопковая рубаха с синим кружевным оформлением по контуру, да красные плотные колготы, не стесняющие в движении, подобные которым из-под бриджей красовались у разных лордов на торжественных вечерах.
И они приступили к дуэли на небольшом пространстве, огороженным и своими и пиратскими войсками, где на траве валялись меч и доспехи паладина, рискуя попасть кому-нибудь под ноги. Но сдвигать или убирать их ближе к какому-то краю он сейчас ничуть не желал, мечтая побыстрее со всем покончить, в частности с Лейтредом.
Тот, несмотря на факт, что вооружён в этом поединке был только он, успевал лишь отскакивать от крупных кулаков, намеривающихся сломать ему нос да выбить зубы, если не лишить сознания, а то и жизни, с одного удачного удара. Даже при том, что где-то там помимо военно-морского костюма на нём ещё были защитные пластины, движения адмирала казались невероятно лёгкими и отточенными.
Эйверь ощущал в нём годы тренировок и потенциальную военную подготовку. Кто-то учил его не просто фехтовать, защищаться и колоть ударами сабли вперёд, но и действительно достойно держаться в драке, избегая всевозможных побоев. Однако каждый раз, когда лезвие наточенной шпаги задевали руки могучего воина, на тех не оставалось вообще ни царапин, ни порезов.
— Да что же это, — наконец промолвил озадаченный адмирал, когда уже, отскочив от прямого удара, рубящим взмахом намеривался отсечь врагу кисть руки, а получил лишь пружинящую отдачу всей своей силы обратно через лезвие ударившееся, словно о прочный камень.
— Что? Плохо тебе? Хрустит твоя тростинка? — имел он в виду тонную шпагу в руках Лейтреда, — Мне кажется, многие стали забывать, что я — Эйверь! Я неуязвим! — ринулся он с этим кличем прямиком на своего врага, не желая больше терять ни секунды.
А адмирал на этот раз даже не стал отскакивать или парировать, наоборот сделал прыжок вперёд, чтобы паладин не смог рассчитать расстояние удара, а был ещё в процессе бега, нежели в позе готового замаха, выставил лезвие шпаги вперёд и вверх, угодив прямиком в правый из бледноватых серо-зелёных глаз Эйверя.
Вот только вместо того, чтобы пронзить мягкое стекловидное тело, войти в глазницу, и пронзить мозг, выйдя кончиком лезвия с затылочного конца человеческого черепа и убить главного королевского воина таким хитрым движением, которое смотрелось столь отточенным, словно уже не раз выручало и спасало адмиралу жизнь во время дуэлей, лезвие его шпаги просто рассыпалось.
Острый и длинный клинок в умелых крепко сжимающих руках наткнулся на человеческий глаз, словно на преграду из того же титана или необычайно крепкого камня. Да так, что вся сила бегущего вперёд Эйверя, встретив сопротивление шпаги, заставила ту вздрогнуть, напрячься до предела, от упирающимся в непробиваемый глаз кончика до эфеса рукоятки, за которую держал Лейтред, а затем растрескаться и в один миг разломиться на множество маленьких осколков.
Как если бы самопровозглашенный адмирал сейчас делал выпад не в глаз человеку, а разбил лезвие своего оружия обо что-то немыслимо твёрдое, отразившее в клинок не только всю ударную мощь, но и добавив своей собственной в ответ на укол.
Пятясь в ужасе с раскрытым ртом, отбросив истрескавшуюся рукоятку от такого зрелища, главарь осады едва не потерял дар речи, убедившись в неуязвимости Эйверя, причём не просто в плотности накаченных мышц и натренированного тела или нечувствительной к боли коже, а даже не сумев проткнуть тому глаз, казалось бы самый нежный и уязвимый орган из всех наружных, куда только можно было уколоть человека.
— Стоп-стоп-стоп! — забормотал адмирал, — К чему вообще нам драться! Ну, что мы в самом деле?! — сумел-таки ловко отскочить он от очередного удара кулаком, несмотря на всю ошарашенность произошедшем, — Ну, спокойнее! Зверь! Вдох-выдох! Вдох-выдох! Дыши! — показывал он на себе, сам же пытаясь привести себя сейчас в норму.
