— Почему ты помог мне? — спросил он.
— Оковы уверенности в клетке желания на мертвом островке в морской пене я.
Пазел понял. Он не должен предполагать, что эгуар желал ему добра. И как будто для того, чтобы это подчеркнуть, существо широко открыло пасть и выдохнуло в его направлении, и Пазел почувствовал, как облако пара снова окутало его, но теперь смешанное с какой-то новой желчью или зельем из пищевода зверя. Пар ослабил его, колени подогнулись. Он упал вперед, уставившись на существо, пойманный в ловушку этими раскаленными добела глазами. Затем эгуар заговорил снова, и Пазел начал кричать, как никогда в жизни.
Ему не было больно, но его разум жестоко изнасиловали. Эгуар очистил его разум, как апельсин, и изучил все, что в нем содержалось. Пазел не просто почувствовал себя голым; он почувствовал себя так, как будто кто-то срезал с него кожу, осветил ярким светом его мышцы и жилы и велел танцевать.
Но он не будет танцевать (и эгуар узнал это, узнал раньше Пазела, он знал каждое движение и побуждение души). Зверь искал что-то очень специфическое, и Пазел каким-то образом знал, что он не должен это отдавать. Его ярость от вторжения была обжигающей; он попытался бы убить любого человека, который вторгся бы в него таким образом, он думал как сумасшедший, как ассасин, как Отт.
Эгуара, это, возможно, позабавило. Еще одним словесным тараном он сообщил Пазелу, что уже заглянул в сознание Сандора Отта и что ярость Пазела мало похожа на ярость мастера-шпиона. Затем он предложил Пазелу показать разум убийцы. И, прежде чем Пазел успел отказаться, эгуар показал ему видение.
Подобно паводковой воде, вырвавшейся из плотины, разум Пазела захлестнула история жизни Сандора Отта. Пазел едва мог вынести то, что увидел. Мрачные детские годы в трущобах; женские руки кормили его, а затем шлепали и выкручивали руки; другие дети кричали, ужасные мужчины всегда были в ярости. Захлопнутые двери, разбитые окна, вонь скотного двора в переполненных спальнях, мертвецы, завернутые в изношенные простыни. Переулки, полные бормочущих людей, жертв говорящей лихорадки; они хватали его за лодыжки, и он едва спасался.
Затем изгнание, глинобитная деревушка на склоне песчаного, безлесного холма. Угрозы со стороны скотоводов и знати, владельцев этой бесполезного кусочка земли. Сожженные крыши, замученные родители, старейшина, пронзенный колом и корчащийся на земле. Еще годы скитаний по дорогам, язвы на босых ногах, нищенская миска, привязанная к веревке на поясе. Холодные берега реки, крутые повороты, удары ногами. Вкус испорченного мяса, квашеной капусты, картофельной кожуры, соскобленной ножом с булыжников.
Пазел царапал ногтями собственное лицо.
— Останови это! Останови! — взмолился он. Воспоминания охватывали меньше первого десятилетия жизни Отта.
Эгуар убрал свой коготь с груди Отта, и поток мгновенно прекратился. Мастер-шпион начал стонать и шевелиться. Существо снова приготовилось проникнуть в разум Пазела. И вдруг Пазел понял, чего оно хочет, и понял, какое оружие он может использовать против существа перед ним. Мастер-Слова.
У него осталось два из них, дары Рамачни, слово для укрощения огня и слово, которое «ослепит, чтобы дать новое зрение». Он понятия не имел, что сделает последнее, но он знал, что огненное слово может спасти его, может даже уничтожить этого зверя и его пылающую силу...
Не успел он сформулировать эту мысль, как эгуар тоже ее понял. Со скоростью гремучей змеи он напряг тело и прыгнул. Сильный ветер швырнул Пазела на землю. Затем эгуар и его облако темных паров испарились, и слабость в конечностях исчезла.
Пазел встал на четвереньки. Стена была скользкой от серебристой жижи. Отт и Чедфеллоу лежали и стонали в нескольких ярдах от него. Пазел подполз к доктору и встряхнул его. Глаза Чедфеллоу были открыты, но, казалось, ничего не видели.
— Просыпайся, — сказал Пазел грубым и обожженным голосом.
Из джунглей за северной стороной стены донесся громкий треск. Пазел неловко повернулся, как пьяный. В нескольких сотнях ярдов от него огромные деревья вздрагивали и гнулись. Затем он увидел, как эгуар скользнул своей тушей на чудовищную ветку. Снова блеснули белые глаза — но на этот раз Пазел отвел взгляд раньше, чем стало слишком поздно.
— Дитя Ормаэла, — сказал эгуар.
— Будь ты проклят в Ямах! — закричал Пазел, плача от ярости. — Ты мог говорить как человек все это время?
— В Ямах для меня нет места, — сказал эгуар. — Послушай, смитидор: я знаю, куда ты направляешься, и что тебя там ждет, и что тебе понадобится, чтобы встретиться с этим лицом к лицу.
Пазел заткнул уши. Он не стал бы разговаривать с этим существом, не тогда, когда оно только что съело...
