Трудно переоценить роль «Медного всадника» в судьбах русского искусства. История и архитектура, искусствоведение и градостроительство, живопись и литература, кино и театр, музыка, философия… Пожалуй, невозможно найти вид искусства, который так или иначе не воспользовался бы монументом Петра Великого для осмысления вечных тем взаимопонимания, взаимозависимости, взаимосвязей.
Очевидно, мучительное и высокое чувство ответственности вытесняет все остальные чувства у всякого, кто соприкоснется с Памятником. Иконографии его, равно как и литературе о нем, мог бы позавидовать не один монумент, возраст которого много почтеннее его возраста. Едва умолкли звуки военных оркестров при открытии Монумента, как он стал символом Петербурга, привычно заняв свое место, будто и отсутствовал временно, и возвратиться спешил.
Современники легко читали и прекрасно понимали символику «Медного всадника», обращенную к ним: и скальную крутизну подъема, и отечески простертую руку, и предсмертные судороги змеи, и полет коня, несущего Всадника в беспредельность пространства.
Но такова уж судьба почти всякого великого произведения искусства, что далеко не все и не сразу признают его великим. Так было и с «Медным всадником». То, что в XX веке возводилось в достоинство, в XVIII, да и в XIX веке многим представлялось недостатком. И пьедестал был «диким», и рука Петра непропорционально длинной, и змея якобы олицетворяла попранный народ русский и т. д. Вокруг памятника кипели споры и бушевали страсти. А он продолжал быть символом вырвавшейся из пут собственного невежества России, оставался первым и лучшим монументом Петербурга, одним из самых поэтических произведений монументальной скульптуры. И не случайно наиболее глубоко он был понят поэтами – Александром Пушкиным в его знаменитой петербургской повести, название которой навсегда стало именем Памятника, и через сто лет – Александром Блоком, заметившим в записной книжке: «Медный всадник, – мы все находимся в вибрации его меди».
История создания знаменитого монумента началась буквально через несколько дней после воцарения Екатерины II, когда Сенат в ответ на щедрые милости новой императрицы предложил увековечить ее деяния возведением памятника. Екатерина от памятника собственной персоне отказалась, решив увековечить свое имя иначе: установить в Петербурге памятник Петру I, продолжательницей дела которого она себя считала.
