Да, так передает легенда. Чуть ли не иллюстрация к утверждению о том, как «страшно далеки от народа» были первые дворянские революционеры, не сумевшие будто бы даже перед лицом общей судьбы преодолеть классовую грань между высшим обществом, представителями которого они были, и бедным отставным армейским поручиком.
Или легенда родилась в среде питерского пролетариата?
Петр Григорьевич Каховский в свои 28 лет сумел испытать многое: служба в лейб-гвардии Егерском полку, разжалование в солдаты, снова служба, отставка, скучная жизнь в смоленской глуши, пылкая, но безответная любовь, которая бросила молодого человека из бедности полуразоренного имения в нищету блестящего Петербурга, и, наконец, короткая, но энергичная и яркая деятельность в тайном Северном обществе.
В Петербурге Каховский жил в дешевых номерах гостиницы «Неаполь», что на Вознесенском проспекте, бедствовал, если не сказать нищенствовал, по собственному признанию, по несколько дней не ел и вечно просил взаймы, чаще всего не надеясь отдать долг. Все это вызывало откровенное презрение и даже брезгливость обеспеченных членов общества декабристов. Друзей у него не было вообще, а среди декабристов он стоял несколько особняком.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади, в то время, когда многие руководители восстания растерялись, а некоторые не явились вообще, Каховский выстрелом из пистолета смертельно ранил генерал-губернатора Петербурга графа М. А. Милорадовича.
В действительности легенда не соответствует нашему представлению об одном из образованнейших людей блестящего XIX века. Речь идет о президенте Академии художеств, основателе и первом директоре Публичной библиотеки, историке и общественном деятеле, археологе и художнике, близком друге многих писателей и актеров, ученых и молодых офицеров – будущих декабристов.
Алексей Николаевич Оленин (1763–1843) получил традиционное, неплохое по тем временам домашнее образование, которое продолжил в петербургском Пажеском корпусе. Семнадцатилетнего юношу за успехи в учебе направляют для совершенствования в Германию, где он много занимается немецким языком, рисует, осваивает гравировальное искусство и, что особенно важно, влюбляется в античное искусство и литературу.
По возвращении в Петербург Оленин поселился на Фонтанке, в доме № 125 (по современной нумерации – 101), полученном в приданое его женой, в девичестве Полторацкой. С тех пор этот дом вошел в историю Петербурга как Дом Оленина. Он пользовался небывалой популярностью в художественных и просвещенных кругах столицы. Желанными гостями здесь постоянно были Пушкин и Крылов, Гнедич и Кипренский, Грибоедов и братья Брюлловы, Батюшков и Василий Стасов, Мартос и Федор Толстой и многие другие.
Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение дружеских собраний с танцами, картами и непременным обильным столом. Здесь рождались идеи, возникали проекты, создавалось общественное мнение. Это был культурный центр, в котором исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии «золотым веком» русской культуры, веком Пушкина и декабристов, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.
