Сразу следует оговориться. Отечественное пушкиноведение единодушно и решительно отрицает факт, легший в основу легенды. К такому выводу литературоведческая наука пришла в результате многих десятилетий трудных поисков и счастливых находок, отчаянных схваток между оппонентами и логических умозаключений. С трудом удалось преодолеть многолетнюю инерцию общественного мышления, заклеймившего Наталью Николаевну на всех этапах всеобуча – от школьных учебников до научных монографий. Было. И это «было» пересмотру не подлежало. Науке с юридической скрупулезностью пришлось анализировать свидетельские показания давно умерших современников Пушкина, оставивших тысячи дневниковых страниц и писем, пришлось устраивать свидетелям «очные ставки» и перекрестные допросы, чтобы выявить противоречия в их показаниях, пришлось извлекать из небытия улики и факты, чтобы на Суде Истории был наконец вынесен справедливый и окончательный приговор: не БЫЛО.
Между тем не следует забывать, что великосветская сплетня, выношенная в феодально-крепостническом чреве аристократических салонов, стала достоянием Петербурга и в один прекрасный момент превратилась в довольно живучую легенду, претендующую на истину. Почва для этого оказалась благодатной.
В 1836 году до великого акта отмены крепостного права оставалась еще целая четверть века. Крепостническая Россия во главе с главным помещиком – царем, поигрывая в просвещенность и демократию в великокняжеских дворцах и особняках знати, цепко держалась за средневековые правила в отношениях с низшими сословиями. Одним из таких атавизмов было пресловутое право первой ночи, довольно широко распространенное в дворянско-помещичьей практике. Не брезговали этим и высшие сановники. Феодальная мораль позволяла чуть ли не бравировать этим. При необходимости это становилось орудием против неугодных.
В злосчастном пасквиле, полученном Пушкиным, фигурировал «великий магистр ордена рогоносцев». Весь Петербург знал, что им слыл Нарышкин, чья жена в свое время чуть ли не официально считалась любовницей Александра I. Таким простым и откровенным способом авторы пасквиля намекали на связь Николая I и Натальи Николаевны. В это верили. Ужас пушкинской трагедии в том и состоял, что верили даже лучшие друзья. Вероятно, как предполагает С. Абрамович, в основе этой веры лежали какие-то реальные факты. П. В. Нащокин рассказывал о том, что царь «как офицеришка ухаживал за его [Пушкина] женой. По утрам проезжает несколько раз мимо ее окон…» и т. д. М. А. Корф записывает в своем дневнике, что «Пушкина принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых государь удостаивает иногда посещением». Все было очень и очень сложно.
Чаще всего в аристократических кругах рождались сплетни. Легенды рождались в кругах демократических. В том числе и приведенная выше. В ней, как справедливо заметила С. Абрамович, «трагический конфликт поэта с царем получил наивно-прямолинейное объяснение».
А эта легенда – одна из попыток объяснить трагедию 1837 года. На чем она основана? С одной стороны, еще в 1834 году Пушкин воскликнул: «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит», что при желании легко расценить как жизненную программу, тем более что есть доказательство: в августе 1836 года, за пять месяцев до страшного конца, был написан «Памятник». И не просто написан, а написан и убран в стол, спрятан как завещание оставшимся в живых. Да и за пять ли месяцев? Анонимное письмо Пушкин получил 4 ноября и в тот же день послал вызов Дантесу. Значит, «Памятник» написан буквально перед смертью, в возможность которой Пушкин верил. Просто судьбе было угодно продлить муки поэта еще на три месяца.
Если к этому присовокупить унизительное общественное положение поэта в качестве камер-юнкера – положение, которое болезненно тяготило Пушкина; семейную драму, из которой, снедаемый любовью и ревностью одновременно, он не находил выхода, то все действительно говорило в пользу популярной в свое время легенды.
С другой стороны, в том же 1834 году, когда, как может показаться, был подведен итог и сделан вывод: «Пора, мой друг, пора!..», Пушкин пишет своей жене: «Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка».
Он не собирался умирать. Любящий муж, многодетный отец, человек с обостренным чувством долга, полный творческих планов и художественных замыслов, не мог так легко и просто рассчитаться с жизнью. «Современник» еще не стал властителем дум, еще не была написана «История Петра Великого». Не закончена подготовка издания «Слова о полку Игореве» с комментариями, еще не выросли дети, не улажены денежные дела. Работы на земле было много.
