— Тейт, — он оборачивался, искал меня мутным взглядом, пугающе бледный, страдающий. Словно боялся потерять. Словно стремился свои последние мгновения держать моё лицо в фокусе.
Я рыдала, цепляясь за его ладонь, холодную, не способную ответить крепким пожатием. И хотела — мучительно, невыносимо хотела повернуть время вспять, поступить иначе, рассказать правду о себе до того, как ложь приведёт к трагедии.
Что же делать? Как ему помочь?
Йен плакал. Не так открыто, как я, — отворачивался, украдкой вытирал глаза, но слёзы текли и текли по щекам, сколько бы он их не смахивал. Он продолжал идти, упрямо тащить Тибера за собой по ямам, пригоркам, через густые, сплетающиеся заросли, хотя понимал — мы оба понимали — насколько это бесполезно.
Но как бы мы остановились? Что бы сказали себе и друг другу? Всё кончено? Тибер не жилец?
Почему я не рассказала правду? Почему завела братьев в это страшное место? Неужели не было другого выхода, иного решения?
— Тейт…
Всхлипнув, я поднесла безвольную ладонь Тибера к губам и поцеловала.
Мой смелый, отчаянный зверь. Много ли я знала мужчин, способных поступить, как он, сделать для меня то же. Все мои любовники, парни, которым я отдавалась охотно и с удовольствием, от которых и не думала сбегать, — кто-нибудь из них согласился бы пожертвовать собой ради женщины?
— Тейт…
Я не Тейт. Не Тейт! Я твоя истинная. Твоя Эке Ин. Если бы ты забрал меня себе… Если бы я принадлежала только вам двоими — тебе и Йену…
Да я уже на всё согласна, на всё! Только живи, не умирай! Пожалуйста…
— Гляди, — в голосе Йена звучала надежда, — раны затягиваются. Поразительно. Как такое возможно? Помнишь, как долго заживал мой нос? Раньше волки восстанавливались быстро, но это раньше, когда у них была Эке Ин. Как думаешь, может… может обойдётся? — и он посмотрел на меня взглядом, от которого сердце болезненно сжалось.
Широкие борозды от когтей на груди Тибера выглядели воспалёнными, но не смертельными. Края порезов срастались прямо на глазах. Шаги раненого становились всё более твёрдыми. Он больше не висел на плече брата тяжёлым безвольным кулем. Голова не свешивалась набок, не болталась на шее, словно привязанная, и лицо вернуло осмысленное выражение.
Неужели наша короткая неполноценная близость сотворила чудо? Эти скупые неуклюжие ласки, которыми мы одаривали друг друга, пока Йен спал или отлучался, подстегнули волчью регенерацию, напитали Тибера живительной силой?
Но справится ли ослабленный организм с ядом Ненасытных? Сумеет ли очистить отравленную кровь?
Могу я… надеяться?
К тому моменту, как мы добрались до заброшенного домика с деревом, торчащим из крыши, Тибер уже шёл самостоятельно, лишь немного опираясь на брата. Поймав мою руку, он больше её не отпустил. Его ладонь была холодной и влажной, как у водяного из сказок.
Глубокие порезы под лохмотьями куртки за время дороги превратились в бугристые полосы свежих рубцов. Но лицо Тибера по-прежнему было мертвенно-бледным, а на лбу выступила испарина. Я с ужасом слушала его тяжёлое прерывистое дыхание, и мне казалось, что ураганный ветер шумит в узком прямом тоннеле. Человек, идущий на поправку, так не дышит. Его руки не напоминают влажный гранит.
И эти капельки пота над переносицей…
— У него лихорадка, — шепнул Йен неслышно. О чём он говорит, я догадалась только по движению губ.
Мы оба боялись, что Тибер не справится.
Тибер лежал в углу комнаты на ворохе тряпок — полотенец, чьей-то старой одежды, отсыревшего постельного белья. Всего того, что мы нашли на полках перекошенного шкафа и чем застелили холодный пол.
На какое-то время Тиберу полегчало, он шёл сам и довольно бодро. Надежда расцвела в душе, но быстро растаяла. Вскоре стало ясно: смерть вцепилась в добычу костлявой лапой и так просто её не отпустит.
Тибера лихорадило. Он был в сознании, не бредил, но весь горел. Руки ледяные, а лоб на ощупь как раскалённый бок чайника, кипящего на плите. Не дотронуться.
Смотреть на него было больно до слёз. Сухие, потрескавшиеся губы. Запавшие глаза, нездорово блестящие в полумраке хижины. И нежность во взгляде, которую я не заслуживала.
Я сидела на краю этой импровизированной постели, держала Тибера за руку и глушила рыдания. Меня не покидало гадкое чувство, будто я оплакиваю покойника.
Тибер не сводил взгляда с моего зарёванного лица и невесомо гладил ладонь большим пальцем. А ещё улыбался. Вопреки жару и боли, едва заметно приподнимал уголки бледных губ.
— Я ни о чём не жалею, — повторял он, выводя на моей коже круги, и я содрогалась, не в силах сдержать рыдания. — Посиди со мной. Ты ведь посидишь со мной? Пока всё не закончится.
Пока всё не закончится…
Он говорил о смерти. Понимал, что его ждёт, и просил об одном — не отпускать его ледяную руку, пока грудь под изодранной курткой не перестанет подниматься и опускаться.
Дверь открылась. В комнату вошёл Йен. На нём не было лица. Он сам выглядел как мертвец, словно отравленный шип Ненасытного успел задеть и его. Возможно, волка мучило чувство вины. Меня так оно просто убивало.
Если бы мы не сбежали…
