Я устала бесконечно прокручивать в голове эту мысль, раз за разом представлять, как той ночью, на поляне, застуканная в объятиях Тибера, поворачиваюсь к Йену и говорю: «Неправда! Он меня не насиловал». Никогда не знаешь, к чему приведёт тот или иной поступок, какими последствиями обернётся ложь.
Йен топтался в дверях, не решаясь продвинуться вглубь комнаты дальше порога, не смотрел ни на меня, ни на брата — взгляд, потухший, безжизненный, был прикован к заколоченному окну. Сквозь щели в досках сочился скупой траурной свет.
— Надо поговорить, — хриплый, сорванный голос. Жизни в нём было не больше, чем во взгляде. Я вспомнила, как, потрогав горящий лоб Тибера, осмотрев его вновь открывшиеся, загноившиеся раны, Йен бросился из хижины, а потом до меня донёсся приглушённый стенами крик. Волк орал в лесной сумрак — долго, пока позволяли связки.
— Пойдём, — Йен кивнул себе за спину.
Нет. Не хочу. Не могу уйти, снова бросить Тибера одного, оставить в этой тёмной тесной каморке, напоминающей склеп. Я обещала держать его за руку, быть рядом. До самого конца.
Вдруг пока мы будем говорить в комнате за закрытой дверью, дыхание Тибера оборвётся?
— Пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало синхронно. Два голоса произнесли его одновременно, каждый на свой лад. Йен — требовательно. Тибер — просяще.
Пожалуйста, пойдём.
Пожалуйста, останься.
Пальцы умирающего вцепились в мою руку, не желая отпускать. Стиснули крепко, до боли и тут же разжались. В этот короткий жест Тибер вложил свои последние силы.
Не уходи. Не уходи.
— Это важно.
Я поднялась с тряпок, что устилали пол, и медленно, нехотя направилась к Йену. Обернулась на пороге. Тибер смотрел на меня. Закрывая за собой дверь, отсекая этот умоляющий взгляд, я внезапно подумала, что, возможно, в последний раз вижу оборотня живым.
Захотелось вернуться, но рука Йена опустилась на плечо.
— Он не выкарабкается.
Я знаю. Знаю. Ради этого ты оторвал меня от постели умирающего? Хотел сообщить то, что мне было известно и так?
Дёрнулась к двери, но волк снова меня удержал.
— Я не могу тебя просить, но…
О чём это он?
Йен опустил голову, зажмурился. На лбу проступила глубокая вертикальная складка.
— Не могу просить…
Я раздражённо выдохнула. Ну же, договаривай!
— Есть способ его спасти. Единственный способ.
В лицо будто плеснуло жаром.
— Какой способ? Почему же ты молчал? — я вцепилась в рукав его куртки. — Что нужно сделать?
Йен замялся, и я тряхнула его изо всех сил, повторила чётко, почти по слогам:
— Какой способ?
— Мы должны кое-что сделать. Подстегнуть регенерацию и иммунитет, чтобы организм смог очиститься от яда.
— Так давай сделаем. Скорее! — я схватилась за дверную ручку.
— Подожди.
— Нет времени ждать! Если мы можем спасти Тибера…
— Он узнает, что ты наша истинная. Что ты Эке Ин.
Я запнулась. Моргнула. Колени обмякли.
Узнает, что я Эке Ин. Узнает правду.
Йен продолжал говорить, гипнотизируя пол под своими ногами.
— Тебе придётся признаться. Впрочем, Бер поймёт и так. И… — Волк ещё ниже опустил голову, — я говорил с ним несколько дней назад, пытался убедить не отдавать тебя стае, но брат настроен решительно. Он никогда не пойдёт наперекор клану.
Я кивнула. Не словам Йена — собственным мыслям. Во время нашей последней близости Тибер признавался в любви, предлагал сбежать вдвоём, поселиться на островах, но могла ли я верить его обещаниям, надеяться, что они распространятся не только на Тейта, но и на Таю?
— Ты не обязана, но…
На одной чаше весов было моё будущее, на другой — жизнь Тибера. Рискну ли я свободой, чтобы ему помочь? Пожертвую ли собой ради другого человека? Что выберу?
Я решительно распахнула дверь.
— Ты же осознаёшь последствия? — раздалось за спиной.
Отправиться в Логово?
Провести жизнь бесправной подстилкой?
Раздвигать ноги перед семью бандитами?
Забыть о нормальной работе, нормальной семье, терпеть ежедневное насилие?
Эти последствия он имел в виду?
Может, всё обойдётся…
Я приблизилась к Тиберу, нависла над его самодельной постелью из грязных тряпок, окинула взглядом воспалённые раны, влажный, в испарине лоб. Набрала полную грудь воздуха и сказала:
— Пожалуй, пришло время кое в чём признаться.
Тибер дёрнулся. Глаза его распахнулись, едва не вылезли из орбит. Ещё бы! Немой Тейт заговорил. Заговорил женским голосом.
Разбудили меня крики за стеной.
— Ты знал! Ты, чёрт побери, знал!
— Бер, успокойся.
— В зад себе засунь своё успокойся! Ты знал, что Тейт баба, и молчал. Хотел, чтобы я считал себя извращенцем, а? Ты хоть понимаешь, что я чуть не сбрендил? Кукухой едва не двинулся.
Я зябко поёжилась. Захотелось устроить себе из одеяла домик, спрятаться в него с головой, да только покрывалом служила гнилая, дырявая тряпка, заворачиваться в которую я брезговала.
— Послушай, это было необходимо…
— Я думал, что хочу присунуть мужику!
— Бер…
— Я сейчас все эти оправдания тебе в глотку затолкаю! Кулаком. Морочили мне голову! Оба! Как считаешь, приятно внезапно поголубеть?
